Записки клуба "Мнение". Перевод Анариэль Ровэн. Часть первая

См. также:

Об эльфийских жестах (из "Виньяр Тенгвар" № 47). Перевод Кеменкири

Азрафэль. О верности Верных (или почему царь все-таки настоящий)


Взято со страницы переводчика.

"Саурон Поверженный", 9 том "Истории Средиземья" под редакцией Кристофера Толкина, Часть Вторая, "Записки клуба `Мнение'", с. 143

 

Перевод с английского Анариэль Ровэн

В фигурных скобках - примечания переводчика.

[стр. 145]

 

ЗАПИСКИ КЛУБА "МНЕНИЕ"

 

Введение

 

18 декабря 1944 года, когда работа над "Властелином Колец" продвинулась до того места, которым теперь завершаются "Две башни" (еще было написано по несколько страниц глав "Минас Тирит" и "Сбор Рохана", это начало Книги V), отец написал мне ("Письма", N 92), что в тот день он виделся с К.С.Льюисом: "У него зреет четвертый (или пятый?) роман, который, похоже, пересекается с моим (едва задуманным третьим). Последнее время у меня появилось множество новых идей насчет Доисторических времен (через "Беовульфа" и прочие источники, о которых я, быть может, писал), и я хочу вплести их в длинную историю о путешествии во времени, которую давно начал и убрал на полку. К.С.Л. планирует написать о потомках Сифа и Каина". Эти слова, дразнящие читательский интерес, очень трудно интерпретировать; но под "пересекается с моим" отец, несомненно, имеет в виду, что темы двух этих книг близки (1).

Что бы за этим ни стояло, видно, что в то время отец снова обратился мыслями к идее написать "историю о путешествии во времени": через год эта попытка принесла плоды в виде "Записок клуба `Мнение'". В своем письме к Стэнли Анвину от 21 июля 1946 года ("Письма", N 105) отец упомянул, что надеется вскоре "в самом деле писать", возобновив работу над "Властелином Колец" с того места, где он ее забросил более полутора лет тому назад: "Теперь мне придется заново изучить собственный труд, чтобы вернуться к нему", - так говорится в письме. Но далее речь заходит вот о чем: "На Рождество у меня выдалась пара недель относительного досуга, и я написал три части другой книги, выбрав совсем иной подход и антураж, то малое, что представляло ценность в едва начатом `Утраченном пути' (который я однажды имел наглость вам показать: надеюсь, вы об этом забыли) и прочих вещах. Я надеялся закончить это произведение наскоком, но после Рождества мое здоровье ухудшилось. Довольно глупо говорить об этой вещи, пока она не закончена. Но я все равно ставлю `Властелин Колец', продолжение `Хоббита', на первое место, если не считать тех обязанностей, от которых не получается отвертеться". Покуда мне не удалось обнаружить другие упоминания о "Записках клуба `Мнение'" в написанном отцом.

 

Однако объем самих "Записок" и объем работы, стоящий за ними, ни в коем случае не позволяют остановиться на мысли, будто эта работа была проделана за пару недель. Чтобы обосновать это утверждение - и поскольку здесь весьма уместно привести необходимую информацию на данную тему, - далее я излагаю основные факты по текстологии всего этого материала, а также кратко описываю его содержание.

[стр. 146]

По мере работы над "Записками" отец разделил их на две части, вторая из которых так и не была завершена. Хотя в конечном итоге отец отказался от этого разделения (2), я нашел, что в данном издании сохранить его в высшей степени желательно. Часть первая, "Рассуждения Майкла Рэймера. За пределы Болтливой планеты", состоит из диалога - отчета об обсуждениях в ходе двух собраний, второе из которых следовало за первым (3). Это были встречи членов "клуба `Мнение'" в Оксфорде в далеком будущем - по отношению ко времени написания. На первой из встреч разговор вращается вокруг транспортного средства, машины или прибора, посредством которых "космические путешественники" достигают места назначения: как сделать такой вид транспорта и его влияние на происходящее во время путешествий правдоподобными в литературном отношении; во вторую встречу, отчет о которой гораздо длиннее, один из членов клуба, Майкл Рэймер, развивает свои идеи об "истинных снах" и своем опыте "космического путешествия" во сне.

Самая ранняя рукопись, здесь названная "А", представляет собой полный текст части первой. Это черновой, поспешно набросанный текст, не имеющий ни названия, ни рассказа об обстановке, в которой происходит действие; отсутствует также и датировка; и хотя впоследствии текст значительно разросся и качество его улучшилось, сама его структура и ход диалога изменились мало.

Вторая рукопись, "B", также является полным текстом части первой, но она гораздо обширнее рукописи "А" и (благодаря многочисленным изменениям и добавлениям) намного ближе к финальному варианту. Здесь также оба собрания изначально не датированы, а номера встреч подразумевают более долгую историю клуба, чем предполагалось впоследствии. О замысловатом заглавии, или введении к данной версии см. стр. 148-149.

Третья рукопись, "С", - это беловик, хотя и неоконченный: он завершается словами Рэймера "Итак, кажется, мы имеем по крайней мере еще одну звезду с вращающимися вокруг нее планетами" (стр. 207), и очевидно, что продолжения у этого текст не было (кстати, его написание должно было занять несколько дней).

Машинописный текст "D", напечатанный отцом, - это окончательная форма части первой. В одном из разделов текста, однако, "D", кажется, предшествует рукописи "С", поскольку содержит варианты из рукописи "В", которые впоследствии были приведены к имеющимся в "С"; но окончательная форма текста едва ли подвергается сомнению, и даже там, где правка внесена, изменения незначительны. Там, где "С" обрывается, машинописный текст следует за рукописью "В", причем место перехода в "В" помечено (был также начат и второй машинописный текст - не думаю, что печатал его отец, - однако он обрывается через несколько страниц и самостоятельной ценности не представляет).

 

В части второй, "Странный случай Арундэла Лаудэма", описывается еще несколько собраний клуба "Мнение", последовавших за встречами, отчеты о которых содержатся в части первой. Беседы, приведенные в части второй, главным образом посвящены теме Нумэнора, но здесь имеется только два текста, рукопись "Е" и машинописный текст "F".

[стр. 147]

Оба они обрываются на одном и том же месте, там, где назначается дата следующей встречи клуба, - однако отчет об этой встрече так и не был написан.

Машинописный текст "F" - это сложный документ: отец отверг значительную его часть ("F1") после того, как напечатал ее, заменив на "F2", а затем довел до конца. Структура текста имеет следующий вид: "F1", "F1" > "F2", "F2" (см. стр. 237 и примечание 37).

Для обеих частей, но в особенности для части первой существует некоторое количество обрывочных черновых набросков, которые зачастую очень трудно разобрать.

 

Когда часть вторая достаточно продвинулась (то есть, после доведения рукописи "Е" до того места, где она обрывается), возник язык адунайк* (как кажется) вместе с незаконченным, но доскональным описанием его фонологии; наряду с "Записками" отец не только написал первый набросок совершенной новой версии истории Нумэнора, но и развил ее в дальнейших текстах: имеется в виду "Затопление Анадунэ", где все имена и названия даны на адунайке.

Как все это согласовать со сказанным в письме к Стэнли Анвину, написанном в июле 1946 года, о том, что "три четверти" работы были сделаны за две недели на исходе 1945 года? Этого никак не могло быть, даже если предположить, будто говоря о "паре недель", отец очень сильно недооценил затраченное время. Хотя это недоказуемо, достаточно правдоподобное объяснение состоит, как мне представляется, в том, что к концу этих двух недель отец прекратил работу над рукописью "Е", там, где завершаются "Записки", - и в то время адунайк еще не появился. Вполне возможно, что часть первая находилась тогда на стадии рукописи "В" (4). Исходя из этого предположения, дальнейшее развитие части первой и, в особенности, части второй (тесно связанной с работой об адунайке и написанием "Затопления Анадунэ"), относится к следующему году, первой половине 1946-го. Противоречит этому, конечно, тот факт, что письмо к Стэнли Анвину, где отец упоминает о "Записках", было написано в июле 1946 года, но из письма не явствует, что работа продвинулась дальше после того, как после Рождества здоровье автора ухудшилось. Но следует помнить, что в тот момент "Властелин Колец" лежал без движения уже более полутора лет, и вполне может быть так, что отец в душе разрывался между разрастающимся замыслом адунайка и "Анадунэ" - и необходимостью вернуться к "Властелину Колец". Ему не было нужды в деталях разъяснять Стэнли Анвину, чем он на самом деле занимается! Но отец говорит, что он ставит "`Властелина Колец'... на первое место", и это, без сомнения, означает "теперь я собираюсь поставить работу над ним на первое место, отодвинув на второй план все остальное", включая адунайк. К незавершенным "Запискам" отец так и не вернулся.

Разнообразие и изменчивость элементов всей этой работы, не в последнюю очередь - сложный, но принципиально важный лингвистический материал, - сделали подготовку пригодного для публикации текста

 

* Слово "Adunaic" в то время всегда писалось без циркумфлекса над "u", и я последовательно сохраняю эту орфографию.

 

[стр. 148]

чрезвычайно трудным делом: потребовалось немало экспериментов, чтобы найти наилучшую форму представления материала. Поскольку "Записки" публикуются впервые, то в печать должны были пойти, очевидно, окончательные машинописные тексты "D" (часть первая) и "F" (часть вторая), что и означает трудности с представлением текста (конечно, гораздо проще начать с первого наброска и последовательно дойти до уже известного финального варианта). Обе части даются по отдельности, после каждой из них следуют примечания. После текста "Записок" я даю важные фрагменты, которые были отвергнуты или значительно изменены в финальной версии, ранние формы "нумэнорских" фрагментов, которые "привиделись" Арундэлу Лаудэму, и древнеанглийского текста, написанного отцом Лаудэма, а также факсимильные репродукции этого текста с анализом тэнгвара.

Хотя окончательный текст части второй "Записок" и "Затопление Анадунэ" тесно связаны (5), особенно в том, что касается адунайка, любая попытка представить их вместе привела бы к полной неразберихе; потому вторая работа дана совершенно отдельно, в третьей части настоящей книги, и в моем комментарии к части второй "Записок" я не счел осмысленным последовательно ссылаться на "Затопление Анадунэ": взаимовлияние обеих работ проясняется, когда дело доходит до второй из них.

 

Некоторые моменты, связанные с обрамлением "Записок" - с предисловием, автором которого является редактор, мистер Говард Грин, и со списком членов клуба "Мнение", я предпочел затронуть не в комментариях, а здесь.

 

 Предисловие

 

Как уже указывалось, первая рукопись части первой, "А", не имеет ни заглавия, ни вводного замечания какого бы то ни было рода. Начинается она со слов "Когда Рэймер закончил читать свою последнюю повесть...". Первая страница версии "В" начинается так:

 

По ту сторону Льюиса,

или

За пределы Болтливой планеты

Фрагмент апокрифической Саги об Инклингах, созданной каким-то подражателем где-то в 1980-е годы.

 

Предисловие, обращенное к Инклингам

Я прошу присутствующих, если они соблаговолят выслушать эту фантазию, не искать своих лиц в этом зеркале. Ведь зеркало треснуло, и в лучшем случае вы увидите, что ваши лица искажены и, быть может, украшены носами (и прочими чертами лица),

[стр. 149]

которые принадлежат не вам, а кому-то другому - или вообще не принадлежат никому.

 

Ночь 251-ая.

Когда Майкл Рэймер закончил читать свою последнюю повесть...

 

Это начало подверглось серьезной правке, а потом было вычеркнуто и заменено новой, отдельной титульной страницей (она появилась уже после окончания работы над "B").

 

По ту сторону возможного (6),

или

За пределы Болтливой планеты

 

Рассуждения Рэймера, то есть 251-ая и 252-ая ночи из записок клуба "Мнение".

 

[Об этой редкой книге известно мало, разве то, что она, как представляется, была написана после 1989 года в качестве апокрифического подражания "Книге Саги об Инклингах". Автор отождествляет себя с персонажем повествования по имени Николас Гилдфорд; однако Титмаус указал, что это псевдоним, взятый из средневекового диалога, который когда-то входил в учебную программу Оксфорда. Настоящее имя автора остается неизвестным.]

 

Ремарка в сторону аудитории. Я прошу присутствующих, если они станут слушать эту мешанину, не искать отражений своих лиц в моем зеркале. Ведь зеркало треснуло...

 

Далее следует список участников (см. стр. 151). Достаточно очевидно, что на стадии написания текста "В" идея отца была намного менее утонченной, чем впоследствии; возможно, в намерения автора - насколько можно судить по форме - ничего кроме игры ума на забаву Инклингам не входило, а судя по заголовкам, в какой-то мере "Записки" должны были стать инструментом разбора и обсуждения "космических" романов Льюиса. Вероятно, отцу пришла на память остроумная и оригинальная форма, в которую в 1930 году Льюис облек свой отзыв на "Лэ о Лэйтиан" (см. "Лэ Бэлэрианда", стр. 151). Насколько я вижу, ничто не свидетельствует о том, будто на данной стадии отец представлял, какой вид примет вторая часть "Записок", и есть прямые указания противоположного свойства (см. стр. 281-282).

Существует несколько более полных набросков предисловия к "Запискам", где рассказывается о том, как "Записки" увидели свет. Последний из них, самый совершенный, предшествует финальному тексту, данному ниже. Записки якобы были обнаружены в "Издательстве Оксфордского университета", в макулатуре, подлежащей переработке, и никто не знал, как записки попали туда; или же их обнаружили в издательстве "Уитберн и Томс" (7).

[стр. 150]

Имя "Николас Гилдфорд" позаимствовано из средневековой поэмы-диспута "Сова и Соловей", написанной в 1189-1216 годах. На вопрос Совы, кто решит их с Соловьем спор, последний отвечает, что выбор, конечно же, должен пасть на "господина Николя из Гилд-форда", ибо он человек благоразумный, добродетельный, мудрый и отлично разбирается в песнях.

 

Список членов клуба

В верхней части страницы, которая предшествовала рукописи "А" и почти наверняка была первым вариантом начала шестидесятой ночи "Записок" (см. стр. 211, примечание 7), отец написал несколько имен: "Рэймер Латимер Фрэнкс Лаудэм Долбир".

Под фамилией "Рэймер" отец приписал "я", но затем зачеркнул это, написал "КСЛ" и "То", но тоже вычеркнул. Под фамилией "Латимер" он написал "Т", под "Фрэнкс" - "КСЛ", под "Лаудэм" - "ХВД" (т.е. Хьюго Дайсон) и под "Долбир" - "Хэйвард".

Это единственная известная "привязка" членов клуба "Мнение" к Инклингам. Фамилия "Латимер" (для Гилдфорда) принадлежала "хронисту" клуба в рукописи "А"; она происходит от старофранцузского слова "latinier" (т.е., "латинист, тот, кто говорит по латыни"), означающего "переводчик". Лаудэм (его фамилия в "А" и "В", а также изначально в рукописи "Е" части второй писалась как "Loudham") был бы Дайсоном, даже если бы внизу не было приписано "ХВД" (см. книгу Х. Карпентера "Инклинги", стр. 212-213) {"loud" по-английски - "громкий"}; и поскольку Фрэнкс (который превратился во Фрэнкли лишь в третьем тексте, "С") здесь Льюис, я полагаю, с точки зрения отца это имя хорошо подходило характеру Льюиса {"frank" - "откровенный, искренний, открытый"}. Две оставшиеся фамилии тоже, должно быть, "говорящие", но какой смысл они несут, мне неизвестно. "Долбир" - редкая фамилия, но в Оксфорде имелась аптека под вывеской "Долбир и Гудолл", и я припоминаю, что отец находил это название весьма забавным; может быть, он полагал, что химик Долбир {chemist - по-английски и "аптекарь", и "химик"} имеет некое комическое сходство с Хэйвардом или, по крайней мере, с тем, каким отец хотел его представить. Рэймер - это большая загадка; в списке членов клуба он так и не отождествлен ни с одним из Инклингов. Мне не удалось обнаружить эту фамилию ни в одном из просмотренных мною словарей английских фамилий. Моя единственная догадка заключается в том, что отец образовал эту фамилию от диалектного глагола "rame". В Оксфордском словаре английского языка даются следующие значения этого слова: "кричать, вопить, визжать; кричать одно и то же, повторять одно и то же; получить благодаря настойчивым просьбам; повторять, перестараться". См. также "Диалектологический словарь английского языка" под редакцией Джозефа Райта (отец был очень хорошо знаком с этим словарем и даже называл его "незаменимым" - см. "Письма", N 6), где для глагола "ream" (с вариантами "raim", "rame") даны примерно те же значения, что и в Оксфордском словаре, а также значение "говорить ерунду, бредить". Но такое объяснение представляется натянутым.

Во всяком случае, данный список позволяет судить о том, что начал отец с создания "двойников" Инклингов, хоть и преображенных, но узнаваемых. Но, по-моему, этот замысел быстро сошел на нет, поскольку отец обнаружил, что это не соответствует его цели;

[стр. 151]

и нельзя сказать, что аллюзии на конкретных Инклингов (кроме Лаудэма), содержащиеся в раннем тексте, более узнаваемые, чем в финальном варианте "Записок". В "А" реплики Лаудэма сводятся к шуткам и остроумным замечаниям, а интерес, который этот персонаж в более поздней версии части первой (стр. 199-201) выказывает к "старосолярному" и "иномирным" словам Рэймера, в варианте "А" проявляет Долбир (а в "В" - Гилдфорд).

Это не соответствовало бы цели отца, поскольку в "Рассуждениях Рэймера" он хотел дать свободу собственным идеям, развивая их в форме дискуссии и спора, чего никогда бы не случилось на реальном собрании Инклингов. Профессиональные знания и интеллектуальные интересы членов клуба "Мнение" делают подобное собрание возможным. На стр. 149 представлена вторая версия титульного листа, и там, после авторской "ремарки в сторону аудитории" с предупреждением "не искать отражений своих лиц в моем зеркале" идет список членов клуба. На этой стадии перечислено всего шесть членов (плюс Камерон): Рэймер - профессор финно-угорской филологии, Гилдфорд - филолог-копаритивист, Лаудэм "особо интересуется исландским и англо-саксонским", в то время как химик Долбир "увлекается психоанализом и родственными аспектами языка". На той же стадии Фрэнкли сначала лектор по французскому языку, а затем лектор Кларендона по английской литературе, "обожающий романские литературы и питающий неприязнь ко всему германскому". Должность и интересы Джереми описаны так же, как и в финальном списке. Рэймер, Джереми, Гилдфорд и Фрэнкли все четверо "увлекаются историями о путешествиях во времени и пространстве".

Разросшийся перечень членов, большинство из которых вообще не появляются на собраниях, в его финальном варианте (стр. 159-160) был призван, я полагаю, создать впечатление аморфного окружения основных участников. Эрудированность монаха дона Джонатана Маркисона включает даже малоизвестные сведения по германистике, а Ранульф Стейнер фигурирует в части второй в качестве скептического и весьма надменного свидетеля странных событий. Фамилия молчаливого студента Джона Джетро Рэшболда - перевод фамилии "Толкин" ("Toll-kuhn": см. "Письма", N 165 и примечание 1). В части второй появляется "старый профессор Рэшболд из Пембрук-колледжа", специалист по англо-саксонскому языку; Лаудэм описывает его как "старого ворчливого медведя" (стр. 256 и примечание 72). Без сомнения, список членов содержит и другие скрытые от нас каламбуры и шутки.

С моей точки зрения, было бы бесполезно искать какое бы то ни было "интеллектуальное сходство" членов клуба "Мнение" с живыми людьми, не говоря уже о сходстве портретном (список тех, кто часто появлялся на собраниях Инклингов, хотя и в разные периоды, с краткими биографическими справками см. в "Инклингах" Х. Карпентера, в Приложении "А"). Тот факт, что Лаудэм - "loud", то есть "громкий, шумный" и часто отпускает шутки в неподходящие моменты, обязан своим происхождением Дайсону (но Дайсон был куда более остроумен), однако по части интересов и профессиональных знаний Лаудэм является полным антиподом Дайсона; "horror borealis" Фрэнкли также, несомненно, восходит

[стр. 152]

к Дайсону, хотя абсолютно не по-дайсоновски было бы читать средневековые работы о святом Брендане (стр. 265). В более ранних набросках списка членов Долбир не имеет должности в университете, и этого персонажа, с его рыжими волосами, рыжей бородой и прозвищем, данным ему клубом (см. "Письма", N 56), можно рассматривать как пародию на Хэйварда. Однако все это несущественно по сравнению с идеями, которые излагаются и обсуждаются в "Записках"; по большей части члены клуба "Мнение" - это художественные образы, что становится еще более заметно в части второй.

 

Едва ли есть хотя бы одно предложение, которое не поменялось бы на протяжении работы над текстом от версии "А" до версии "D" части первой, но в примечаниях я не комментирую эти изменения, поскольку они в основном связаны с усовершенствованием стиля изложения или аргументации. Аналогичным образом в ранних текстах реплики часто меняли своих авторов, и, как правило, я на это не указываю.

В данной книге я не вдаюсь ни в какие дискуссии относительно тем и вопросов, поднятых в "Рассуждениях Майкла Рэймера". Отчасти это связано с тем, что я не чувствую себя достаточно подготовленным для подобного анализа, отчасти с тем, что подобная тематика в определенном смысле находится за пределами серии "История Средиземья" и не соответствуют целям, поставленным перед этим изданием: в первую очередь серия призвана представить тексты надлежащим образом (насколько это в моих силах) и пролить на них свет посредством сравнения друг с другом в контексте "Средиземья" и земель Запада. Поскольку время работы над книгой было весьма ограничено, я решил, что будет лучше оставить больше времени на освещение трудностей, связанных с "нумэнорским" материалом. Примечания, таким образом, весьма ограничены тематически и при сопоставлении с содержанием дискуссии зачастую поверхностны; в основном в примечаниях проясняются "темные" аллюзии, которые нелегко отследить, даются ранние варианты некоторых пассажей и приводятся цитаты из других произведений отца. Я думаю, что большинство читателей этой книги знакомы с романами К.С.Льюиса "За пределы Безмолвной планеты" (1938), "Переландра" (1943) и "Мерзейшая мощь" (1945), но я все равно даю кое-какие пояснения и ссылки, касающиеся этих произведений.

 

Почему отец забросил "Записки клуба `Мнение'", мне неизвестно. Может быть, он почувствовал, что работа лишилась цельности, что "Атлантида" сломала рамку, в которую была помещена (см. стр. 281-282). Но я также думаю, что, заставив себя вернуться к "Властелину Колец" и доведя его до конца, отец отклонился в сторону легенд Древних Дней, весьма сложная работа над которыми предшествовала публикации "Властелина Колец". Однако как бы то ни было, "Записки" были заброшены, а вместе с ними - последняя попытка превратить загадку Эльфвине и Эадвине в историю о путешествии во времени. Но благодаря этим заброшенным "Запискам" и странной фигуре Арундэла Лаудэма возникла новая концепция Низвержения Нумэнора, воплощенная в иной традиции, которой многие годы спустя суждено было стать важным элементом "Акаллабэт".

 

[стр. 153]

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

(1) В примечании к этому месту из отцовского письма Хамфри Карпентер замечает: "После `Мерзейшей мощи' и `Расторжения брака' Льюис опубликовал `Льва, колдунью и платяной шкаф'. Толкин, однако, почти наверняка имеет в виду какую-то другую книгу Льюиса, которая не была окончена". "Расторжение брака" было напечатано в 1946 году; Льюис зачитывал его Инклингам в апреле-мае 1944 года ("Письма", N 60, 69, 72).

Здесь можно упомянуть, что отец явно обсуждал с Льюисом тему "истинных снов": важным сюжетным элементом "Мерзейшей мощи" являются вещие сны Джейн Стаддок, сны, в которых она иногда видит то, что "происходит на самом деле", как выражается мисс Айронвуд (Глава 3, третий абзац), и вряд ли это простое совпадение. Точно так же вряд ли являются случайностью многочисленные упоминания о "Нуминоре" в "Мерзейшей мощи" (опубликованной в 1945 году); см. стр. 303 и примечание 15.

(2) В финальном тексте "D" части первой заголовок первой страницы (после слов "Страницы из записок клуба `Мнение"'") "Часть I / Рассуждения Майкла Рэймера / За пределы Болтливой планеты" был вычеркнут. Финальная версия текста "F" части второй заголовка не имеет. На титульной странице, явно относящейся к рукописи "E", карандашом написано "Страницы из записок клуба `Мнение' / II / Странный случай Арундэла Лаудэма".

(3) Весьма краткий отчет о более ранней встрече был добавлен в начало текста в ходе работы над частью первой.

(4) На это указывает тот факт, что в "В" фамилия Лаудэма пишется как "Loudham"; в "Е" она сначала пишется как "Loudham", а потом - "Lowdham"; в "С" с самого начала - "Lowdham". Далее см. 282.

(5) Ср. тесную связь рукописи "Утраченного пути" и исходного текста "Падения Нумэнора", V.9.

(6) "По ту сторону возможного" (Beyond Probability) - это переиначенное название книги Льюиса "Beyond Personality" {в русском переводе - "За пределы личности"}, опубликованной в 1944 году.

(7) То, что Уитберн (и Томс) - это шуточный "перевертыш" фамилии оксфордского издателя и книгопродавца Блэквелла, видно из того, что изначально его фирма называлась "Бэзил Блэквелл и Мотт" {"Whitburn" - "белый ручей", "Blackwell" - "черный колодец", "Thoms" - практически анаграмма "Mott"}.

 

[стр. 154]

титульный лист

 

[стр. 155]

 

Листы из

 

ЗАПИСОК КЛУБА "МНЕНИЕ"

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

История этих записок весьма загадочна. Они были найдены наверху одного из мешков с макулатурой в подвале Экзаменационных школ Оксфордского университета после летних экзаменов 2012 года. Обнаружил их редактор настоящего издания, секретарь Экзаменационных школ Говард Грин. Это была пачка разрозненных листов, небрежно перехваченная красной бечевкой. Внимание мистера Грина привлекла верхняя страница с надписью прописными буквами ломбардским шрифтом "ЗАПИСКИ КЛУБА `МНЕНИЕ'", и он забрал пачку, задавшись целью тщательно ее исследовать. Обнаружив, что бумаги содержат, с его точки зрения, много любопытного и небезынтересного, мистер Грин навел всевозможные справки, однако безрезультатно.

Записки, судя по их содержанию, не имели ни малейшего отношения к каким бы то ни было экзаменам и лекциям Школ за все долгие годы, которые там проработал мистер Грин. Не принадлежали они и ни одной из библиотек, расположенных в здании. Никто не откликнулся и на объявления о поиске владельца рукописи. Остается неизвестным и то, как "Записки" оказались в мешке с макулатурой. Представляется вероятным, что в какой-то момент их готовили к публикации, поскольку текст изобилует примечаниями; однако по форме это не что иное, как подробный журнал заседаний клуба, посвященного беседам и дебатам, а также обсуждению прозаических и стихотворных произведений, написанных и зачитанных его членами; и большая часть записей особого интереса для непосвященных не представляет.

Имеются протоколы, или отчеты за сто или около того встреч, или "ночей" примерно с 1980 по 1990 годы предыдущего столетия. Однако, что любопытно, такого клуба, судя по всему, в действительности никогда не существовало. Хотя между группой вымышленных ученых и их реально существовавшими современниками неизбежно будет наблюдаться определенное сходство, ни в настоящее время, ни среди представителей предыдущего поколения не удалось обнаружить людей с такими именами,

[стр. 156]

или занимавшие такие должности, или имевшие такие вкусы и пристрастия, как у героев "Записок".

В паре мест и в редких примечаниях автор, по-видимому, отождествляет себя с участником диалогов по имени Николас Гилдфорд. Однако Дж.Р.Титмасс, широко известный специалист по истории Оксфорда двадцатого века, оказавший всемерную помощь редактору настоящего издания, показал, что имя это, несомненно, вымышленное, будучи взято из средневекового диалога, который одно время входил в учебную программу Оксфорда.

 

При освидетельствовании пачки бумаги выяснилось, что она содержит 205 страниц формата "фулскап" {330 x 406 мм}, исписанных одним и тем же человеком, аккуратно и чаще всего разборчиво. Листы шли не по порядку, но по большей части они были пронумерованы. Пачка содержит записи за ночи с 51-ой по 75-ую, однако некоторые листы этих записей отсутствуют, а иные из более продолжительных отчетов неполны. Вероятно, некогда существовали и другие пачки, содержавшие протоколы ночей с первой по двадцать пятую, с двадцать шестой по пятидесятую и с семьдесят шестой по сотую. Однако в мешке было обнаружено лишь несколько разрозненных страниц из этих частей, и эти страницы, насколько можно установить, относятся к записям с первой по двадцать пятую ночи. Среди них находился измятый и подвергшийся сильной правке лист бумаги другого качества, содержащий перечень членов клуба.

Будь "Записки" изданы целиком, они составили бы весьма солидный фолиант, но их объем был бы переоценен, если бы расчеты основывались на опубликованных здесь выдержках. Записи за многие "ночи" представлены лишь несколькими строками или абзацами: в качестве примера см. напечатанные в книге отчеты за 54-ую и 64-ую ночи. Как правило, такие краткие записи были опущены, если только они не были тесно связаны с более продолжительными записями, избранными для публикации и предназначенными для тех, кто интересуется литературными редкостями.

 

 

Примечание ко второму изданию

 

Господа В.В.Вормалд из Школы редких книг и Д.Н.Борроу из Института западных языков, чье внимание привлекли опубликованные выдержки, обратились к мистеру Грину за разрешением исследовать рукопись "Записок". Они составили совместный отчет, в котором затронули несколько небезынтересных тем.

"Естественно, подобную бумагу, - пишут авторы отчета, - весьма трудно датировать; равным образом нелегко установить ее происхождение. Бумажные листы, предоставленные нам, - низкого качества, гораздо хуже, чем та бумага, что обычно используется для подобных целей в наше время. Не осмеливаясь выразиться с определенностью,

[стр. 157]

мы, однако, рискнем высказать предположение, что эти листы бумаги намного старше, чем даты предполагаемых собраний клуба, вероятно, лет на 40-50, то есть, они восходят ко временам Шестилетней войны или послевоенным годам. В этом подозрении нас укрепляют различные свидетельства текста, в особенности - стиль диалогов: он старомоден и нисколько не передает разговорную речь восьмидесятых годов или же наших дней. Таким образом, мы приходим к заключению, что "Записки клуба `Мнение'" были написаны шестьдесят лет тому назад или еще ранее.

Тем не менее, данной гипотезе противоречит загадочный факт: в тексте упоминается Великий взрыв 1975 года и, с еще большей точностью, Великая буря, которая и в самом деле разразилась в ночь четверга 12 июня 1987 года (1), хотя описание последнего события грешит, как видится, некоторыми неточностями. Мистер Грин предложил странное объяснение этого парадокса, явно навеянное содержанием "Записок": с его точки зрения, события будущего были "предвидены". Наше предположение, пусть менее романтичное, но более вероятное, таково: около 1940 года некий житель Оксфорда приобрел пачку этой бумаги. На ней он записывал свои отчеты (вымышленные или основанные на реальных событиях), но использовал не всю пачку. Много позже (после 1987 года) он переписал старый текст, используя сохранившийся запас бумаги; и хотя он не переработал текст как таковой, он сдвинул датировку вперед и ввел упоминания о Великом взрыве и Великой буре".

Возражение мистера Грина: "Это `вероятное предположение' - самое фантастическое из всех возможных, не говоря уже о том, что вряд ли кто-то станет хранить низкокачественную бумагу, чтобы использовать ее для той же самой цели. Я не думаю, будто текст писал очень молодой человек; но почерк отнюдь не старческий. Однако если автор текста не был юн в 1940 году, то в 2000 году он должен был быть очень, очень стар. И именно 2000 год, а не 1987 мы должны взять за отправную точку. Есть один момент, который ускользнул от внимания г-д Вормалда и Борроу: с 2000 по 2003 год старый дом, номер 100 по Банбури-роуд, последний частный жилой дом в этом квартале, был местом явления привидений*. Конец взрыву активности полтергейста положил лишь снос старого дома и строительство на его месте нового здания, примыкающего к Институту национального питания. В 2003 году владелец такой бумаги,

 

* См. 61-ую ночь, стр. 179.

 

[стр. 158]

обладающий почерком* и стилем времен Шестилетней войны, настолько бы выдавался из ряда вон, что он не смог скрыться от нас ни под каким псевдонимом.

Как бы то ни было, Великая буря - неотъемлемо важный элемент всех записей с шестьдесят третьей ночи по ... ночь [sic], а не просто "введена". Г-да Вормалд и Борроу либо должны пренебречь собственным свидетельством и датировать создание текста временем после 1987 года, либо держаться своего хорошо обоснованного соображения насчет бумаги, руки* и стиля и признать, что некое лицо или лица в 1940-ые годы владели способностью к "предвидению".

Мистер Титмасс сообщил мне, что ему не удалось найти какие бы то ни было записи 1940-ых годов, где содержались бы имена, данные в списке. Таким образом, даже если бы в то время существовал подобный клуб, имена участников - псевдонимы. Указание дат будущего также могло послужить целям дополнительной маскировки. Но теперь я убежден, что "Записки" - это художественное произведение; и вполне может быть так, что предсказания (в особенности о Буре), пусть подлинные и не являющиеся случайными совпадениями, были сделаны бессознательно: как бы проблеск странных закономерностей так называемого литературного "придумывания", которое является темой `Записок'".

 

 

 

ЧЛЕНЫ КЛУБА "МНЕНИЕ"

 

Клуб "Мнение", каким он обрисован, - собрание неофициальное и лишенное четких очертаний. Некоторые члены клуба участвуют в диалогаъ, иные - изредка, иные - нерегулярно. Ради удобства читателей здесь приводится "Список членов", обнаруженный в "Записках", хотя во встречах, отчеты о которых публикуются в настоящем издании, участвуют не все из поименованных персон. В списке члены клуба перечислены не в алфавитном порядке, а, кажется, в порядке некоего старшинства: первые шесть имен написаны раньше и более крупным почерком; остальные добавлялись в разное время, разными чернилами, но тем же почерком. Имеются также позднейшие вставки, сделанные после имен некоторых участников, с описанием их вкусов или жизненных обстоятельств. Еще некоторые детали, извлеченные из текста "Записок", были добавлены в список в квадратных скобках.

 

* Сам мистер Вормалд, считавшийся чем-то вроде эксперта в подобных вопросах - пока не выдвинул свое "вероятное предположение", - высказывал мнение, что почерк, которым написаны "Записки", в общем и целом соотносится со старомодностью стиля и принадлежит тому же периоду. Использование ручки, а не пишущей машинки само по себе уже было бы совершенно необычно для человека 1990-х, сколько бы лет ему ни было.

 

[стр. 159]

МАЙКЛ ДЖОРДЖ РЭЙМЕР. Джизус-колледж. Родился в 1929 году (в Венгрии). Профессор финно-угорской филологии; но более известен как романист. Его родители вернулись в Англию, когда ему было четыре года; однако с 1956 по 1968 годы он провел немало времени в Финляндии и Венгрии [Среди его интересов - кельтские языки и древности.].

 

РУПЕРТ ДОЛБИР. Уодэм-колледж. Родился в 1929 году. Химик-исследователь. Имеет множество увлечений, в особенности интересуется философией, психоанализом и садоводством [Близкий друг Рэймера. У него рыжие волосы и рыжая борода, потому в клубе его зовут Ражим Руфусом]. {Rufus по латыни - "рыжий"}

 

НИКОЛАС ГИЛДФОРД. Линкольн-колледж. Родился в 1937 году. Археолог. Хронист клуба - поскольку ему это нравится и поскольку он владеет стенографией [Согласно отчетам, он редко зачитывает в клубе свои произведения - и в таких случаях запись отсутствует; но, кажется, его перу принадлежит несколько романов].

 

АЛВИН АРУНДЭЛ ЛАУДЭМ. Брейзноз-колледж. Родился в 1938 году. Читает лекции по английскому языку. Главным образом интересуется англо-саксонским, исландским и сравнительной филологией. Изредка кропает комические или сатирические вирши [Сокращенно зовется "Арри"].

 

ФИЛИП ФРЭНКЛИ. Куинз-колледж. Родился в 1932 году. Поэт, некогда пользовался известностью в качестве главы "Движения за необычный метр", но теперь он просто поэт и по-прежнему публикует сборники стихов; страдает от horror borealis (как он выражается) {лат. "полярный ужас"} и нетерпим ко всему северному или германскому [Тем не менее, близкий друг Лаудэма].

 

УИЛФРИД ТРЕВИН ДЖЕРЕМИ. Корпус-Кристи-колледж. Родился в 1942 году. Приват-доцент английской литературы. Специализируется по эскейпизму, автор литературно-критических и исторических исследований "Истории о привидениях", "Путешествие во времени" и "Придуманные страны".

 

Джеймс Джонс. Родился в 1927 году. Был школьным учителем, журналистом и драматургом. Ныне на пенсии, живет в Оксфорде и посвящает свое время драматургии и книгопечатанию. Очень молчаливый человек, однако служит подмогой Хронисту благодаря своей цепкой памяти.

Д-р Эйбел Питт. Тринити-колледж. Родился в 1928 году. Ранее - капеллан Тринити-колледжа; ныне епископ Бакингемский. Филолог, иногда пишет стихи.

Коломбо Ардити. Сент-Джонз-колледж. Родился в 1940 году. Профессор Темпестозы по итальянскому языку. Любит (и умеет) петь басом, увлекается плаваньем и игрой в кегли. Коллекционирует книги и котов.

[стр. 160]

Дон Джонатан Маркисон, О.С.Б. (2). Нью-колледж, глава Сент-Катберт-холла [Эрудит].

Сэр Джерард Мэнфейс. Олл-Соулз-колледж. Юрист. Альпинист; много путешествовал. Отец кучи-малы детей, для которых он написал много книг и рассказов (неопубликованы) [Появляется редко. Особо дружен с Фрэнкли, но живет не в Оксфорде].

Ранульф Стейнер. Юниверсити-колледж. Родился в 1936 году. Профессионально разбирается в банковском деле и экономике; "для себя" занимается музыкой и историей музыки, сочинил несколько произведений, больших и малых, включая единственную оперу "Мидас" (сравнительно успешную).

Александр Камерон. Эксетер-колледж. Родился в 1935 году. Специалист по современной истории, в особенности по истории Испании и Южной Америки. Коллекционирует монеты и марки. Играет на пианоле [Никто не помнит, чтобы его пригласили присоединиться к клубу, и никто не знает, почему он приходит; но все-таки время от времени он появляется].

Джон Джетро Рэшболд. Модлин-колледж. Родился в 1965 году. Студент. Филолог-античник; начинающий поэт [Его привел Фрэнкли, к которому Рэшболд сильно привязан].

 

Примечание. Судя по тексту, по принятому в клубе обычаю участники визировали своими инициалами отчеты того собрания, на котором они присутствовали, вне зависимости от того, говорили они, согласно записи, или нет. Предположительно, инициалы ставились после того, как отчет, написанный Н.Г., был просмотрен и утвержден, и до того, как делался беловик. В известной нам версии "Записок" инициалы проставлены той же рукой, которой написан текст. Инициалы м-ра Камерона не появляются нигде.

 

[стр. 161]

 

Листы из

 

ЗАПИСОК КЛУБА "МНЕНИЕ"

 

[ЧАСТЬ ПЕРВАЯ] (3)

 

Ночь 54-ая. Четверг, 16 ноября 1986 г. (4)

 

Сырая ночь. Были только Фрэнкли и Долбир (дома у Долбира). Долбир сообщает, что Филип не сказал ни слова, достойного увековечивания, однако прочел невнятное стихотворение о механическом соловье (по крайней мере, так Долбир понял). Фрэнкли сообщает, что Руфус норовил задремать и время от времени посмеивался себе под нос. Его единственная внятная реплика была "Думаю, выходит из себя". Это был ответ на вопрос о Майкле Рэймере - видел ли Д. его в последнее время.

После того, как Ф. прочел стихотворение (которое он потом зачитал еще раз) под названием "Гимн Артегалю", они расстались. Р.Д., Ф.Ф. (5)

 

[Опущены одна или две плохо сохранившихся коротких записи].

 

Ночь 60-ая. Четверг, 20 февраля 1987 г. (6) [У записи нет начала, повествование Рэймера утрачено].

 

[Когда Майкл Рэймер закончил] читать свою повесть, мы некоторое время сидели молча. Он уже давно ничего нам не зачитывал; на самом деле, с год или даже дольше он появлялся на собраниях лишь изредка. Свое отсутствие Рэймер объяснял неопределенно и уклончиво, если объяснял вообще. По такому случаю народу собралось больше обычного, что, однако, вовсе не означало, будто угодить клубу будет легче. Но вряд ли Рэймер нервничал по этой причине. Он один из наших старейших членов и некогда входил в число тех, кто чаще всего зачитывал свои произведения; но нынче вечером он читал скороговоркой, путаясь и запинаясь. До такой степени, что Фрэнкли заставил его повторить несколько предложений (эти реплики Фрэнкли - из-за них дело шло только хуже - выше приведены не были). А теперь Рэймера одолевало беспокойство.

- Так как? - спросил он наконец. - Что вы думаете об этом? Сойдет?

Кое-кто из нас пошевелился, но никто не вымолвил ни слова.

- Да полно, я переживу, если о плохом речь зайдет прежде хорошего. Что скажешь? - с настойчивостью спросил он, повернувшись к Гилдфорду, сидевшему в соседнем кресле.

- Я не знаю, - неохотно отвечал Гилдфорд. - Тебе же известно, что я не люблю критиковать...

[стр. 162]

- Никогда раньше такого не замечал, - обронил Фрэнкли.

- Вперед, Николас! - засмеялся Лаудэм. - Критиковать ты не любишь примерно так же, как Филип не любит перебивать.

- Во всяком случае, я не критикую незаконченные предложения, - откликнулся Гилдфорд. - Если бы меня не перебили, я бы сказал, что не люблю критиковать экспромтом, сгоряча, под впечатлением от услышанного.

- "Холодно" - вот более обычная для тебя температура реакции, - сказал Лаудэм (7).

- Неправда! Я читаю запоем и люблю истории.

Разразился хор недоверчивых восклицаний, но было слышно, как Гилдфорд пытается уточнить свое высказывание, изменив его сначала на "Я читаю множество рассказов, и по большей части они мне нравятся", а под конец на "Мне нравятся некоторые истории, в том числе одна-две рэймеровских".

- Но намного труднее, - продолжал Гилдфорд, когда все успокоились, - сказать о том, что тебе понравилось, особенно не сходя с места. "Нравится" - чувство, гораздо более сложное, чем "не нравится". Да и необязательно впопыхах говорить о том, что пришлось тебе по душе. У этого чувства очень долгое послевкусие; оно может потерпеть и от выдержки часто становится лучше. А вот когда вещь еще свежа в памяти, недостатки так и колют глаз.

- Тем, кто мастер различить их в любом литературном пейзаже, - вставил Рэймер.

- Мелкие недостатки, - невозмутимо продолжал Гилдфорд, - конечно, можно оставить без внимания или вообще не заметить их по причине слишком близкого знакомства; но лучше избавляться от них, пока вещь еще не остыла.

- Это недостатки вроде тех, которые Филип исправляет прямо во время читки? - спросил Рэймер.

- Да, - согласился Гилдфорд. - Но бывают и более серьезные недочеты, нежели его анаколуфы {грамматическая несогласованность членов предложения, например, "проезжая мимо станции, у меня слетела шляпа"} и инфинитивы с отделенной частицей {это когда что-нибудь вклинивается между частицей to и самим инфинитивом - в английском языке}, которые могут сойти автору с рук, если вещи позволено схватиться. Может быть, автору будет больно избавляться от слепой родительской любви, но, кажется, это самое полезное, что можно сделать не сходя с места. Какой смысл сидеть здесь и слушать неопубликованное, если всего только разрешается похлопать папашу по спине и сказать "Всех ваших деток, мистер Рэймер, ждет добрый прием. Это ваш пятидесятый, так? Ну-ну! И все они уродились в своего дорогого папочку, ведь правда?"

Лаудэм рассмеялся:

- А тебя небось так и тянет сказать "вытер бы ты своему отродью сопливый нос и обкорнал волосья!"

- Или лучше придушил! - проговорил Рэймер с раздражением.

- Нет же, серьезно! - возразил Гилдфорд. - Я возражаю лишь против отдельных частей этого твоего детища, Майкл, а не против всего него целиком. Только против первой главы и конца последней, честно. Но! Я полагаю, еще никому не удалось преодолеть трудности, связанные с путешествием на другую планету - ни в литературе, ни в реальности. Поскольку

[стр. 163]

трудность эта, по-моему, неразрешима. Этот барьер смертная плоть преодолеть не может и не сможет никогда. В любом случае, если говорить об историях про космические путешествия, начальные главы, где описывается полет, всегда кажутся мне самыми слабыми. Как правило, не научная фантастика, а научная фикция - невысокой пробы металл. Именно так, достопочтенный Фрэнкли, и не перебивайте! И само выраженьице - бумажник о двух отделениях - вышло не ахти: из дому с таким не выйдешь. И с твоим устройством, Рэймер, то же самое. Хотя эта неудача в числе лучших, наверное.

- Спасибо тебе на добром слове! - буркнул Рэймер. - Как это на тебя похоже, Николас, - придраться к рамке, без которой никакой картине не обойтись и которую легко заменить, и ничего не сказать о самом изображении! Полагаю, в самой-то картине ты увидел хоть что-то достойное: мы знаем, как ты скуп на похвалу. Не по этой ли причине ты хотел отложить свою критику?

- Чепуха! - возразил Гилдфорд. - Если хочешь знать, я как раз подумал, что изображение удалось. Хотя у меня такое ощущение, будто в нем есть нечто очень необычное.

- Это уж точно, что у тебя такое ощущение!

- Я имел в виду - нечто необычное, исходящее от автора. Дело в месте действия. Потому что за свою рамку ты не спрячешься. Рама картины - негодная аналогия. Рассказ автора о путешествии, допустим, на Марс - это часть рассказа автора о его собственном Марсе и его собственной вселенной - по мере событийного охвата истории. Это часть картины, пусть и не центральная; и она может серьезно повлиять на все остальное.

- С чего бы? - спросил Фрэнкли.

- Начнем с того, что если в твоей воображаемой вселенной есть космические корабли, ты не заставишь меня в них поверить, - сказал Гилдфорд.

- Не слишком ли далеко ты заходишь со своей антимашинной манией? - откликнулся Лаудэм. - Или бедные авторы не имеют права писать о том, что тебе не нравятся?

- Я сейчас говорю не о том, что нравится или не нравится, - возразил Гилдфорд. - Я говорю о правдоподобии. Я не люблю героических воителей, но я мирюсь с историями про них. Я верю, что они существуют - или могли бы существовать. А вот в космические корабли я не верю: они не существуют и существовать не могут. И вообще, если вы допускаете их существование и используете их для того, чтобы путешествовать в космосе во плоти, они доставят вас в приключенческую историю про путешествие на космическом корабле. Если вы обожаете космические корабли и прочую научную фикцию - или хотя бы ваши персонажи все это любят, - скорее всего, в вашем новом мире обнаружится все то, что бывает в таких историях, и увидите вы лишь то, что интересует подобных людей.

- Но это неверно! - возразил Фрэнкли. - К повести Рэймера это не относится!

- В общем и целом это правда, весьма и весьма нелицеприятная, - произнес Гилдфорд. - Но, конечно же,

[стр. 164]

этого можно избежать, впав в непоследовательность, противоречие. Именно этим путем идет Рэймер, подобно Линдсею (8), или Льюису, или лучшим пост-льюисовским авторам, пишущим на такие темы. Вы приземляетесь в другом мире на космическом корабле, а затем отбрасываете эту чепуху, если у вас есть занятие получше, чем у большинства ранних авторов. Но лично я питаю острую неприязнь к такому выходу из положения. По контрасту всякая научно-фиктивная чушь выглядит только хуже. Хрустальные торпеды, "обратные лучи", рычаги "полный вперед" (быстрее света, ага) - этот гнилой фрукт с размалеванной кожурой плох уже в каком-нибудь отвратительном журнальчике; но в "Путешествии к Арктуру"* все это просто ужасает, и тем сильнее, что без этой чепухи вполне можно было обойтись. У Дэвида Линдсея про запас имелось два способа получше: сеанс материализации и темная башня в конце. Слава небесам, там обошлось хотя бы без обратного путешествия на хрустальной торпеде (9)!

- Но у Льюиса, в "За пределы Безмолвной планеты", использован не самый плохой трюк: героя похищают два злодея с космическим кораблем - вот вам и объяснение, как нужный человек мог очутиться на борту корабля, - сказал Фрэнкли. - А глупость и злодейство космических путешественников принципиально важны. Они ведут себя так, как вели бы себя подобные люди, на этом сюжет и построен.

- Неплохо, согласен, - произнес Гилдфорд. - Но все-таки, как ты говоришь, это трюк, и не первого сорта - если вы хотите по-настоящему правдоподобного литературного произведения, чистого металла, а не сплава с аллегорией и сатирой. Рэймер не хотел идти по стопам Льюиса и создавать такой сплав; и, по-моему, его выход из положения - смышленый художник попадает в хитроумное приспособление по случайности, не зная, что это такое, - всего лишь трюк. Но вот против чего я возражаю по-настоящему - о какой бы истории ни шла речь, пусть даже с привкусом сатиры или аллегории, - так это против уверенности, будто эти хитроумные устройства могут существовать или функционировать. Они намного менее вероятны - как средство транспортировки живых, неповрежденных человеческих тел и разумов, - чем дичайшие выдумки сказок; но притом претендуют на бОльшую правдоподобность в более материальном смысле, на уровне механики. Это все равно что серьезно относиться к устройствам Хита Робинсона {английский художник-карикатурист, который любил рисовать сложные устройства для выполнения простейших задач}.

- Но без мебельного фургона в новое жилье не переедешь, - произнес Фрэнкли. - Иначе остается только повыбрасывать все истории о космических путешествиях. Может,

 

* Недавно это произведение вернула из забвения работа Джереми о воображаемых странах. См. более ранние отчеты о ночах 30-ой, 33-ей и 40-ой [не сохранились], когда Джереми зачитывал фрагменты из своей книги. Большая часть членов клуба неплохо знакома с литературой ХХ века, повествующей о путешествиях в космическом пространстве и во времени. - Н.Г.

 

[стр. 165]

тебе, Николас, эти сладости не по нутру, но я сладкоежка и не собираюсь расставаться с ними из-за тебя.

- Пожалуйста, наслаждайся своими научно-фиктивными журнальчиками, - сказал Гилдфорд, - но я должен верить в правдоподобность мебельного фургона, иначе я в нем свою мебель возить не буду. Я ни разу не встречал устройств для полета в космос, которые бы оторвали мое недоверие от пола, приподняв его хотя бы на дюйм.

- Да с твоим недоверием разве что подъемный кран справится, - произнес Фрэнкли. - Тебе надо почитать кого-нибудь из забытых старых мастеров, вроде Уэллса, если слышал о таком. Я признаю, что его первые люди на Луне по прибытии обнаружили на месте одни банальности - по контрасту с путешествием. Но и устройство, и путешествие были превосходны. Я, конечно, не верю, будто в реальной жизни, в отличие от книги, может существовать вещество, непроницаемое для притяжения, но в истории это сработало, и Уэллс его великолепно обыграл. Что с того, если путешествие заканчивается в вульгарной и грязной бухточке? Оно все равно того стоит.

- Как забудешь про Уэллса, если Джереми всегда под боком? - произнес Гилдфорд. - Я читал и "Первых людей на Луне", и "Машину времени". Должен признать, что в "Машине времени" места, где происходило действие, были столь превосходны, что я бы простил автору куда более потешное средство перемещения - хотя пришлось бы поломать голову, чтобы выдумать что-нибудь посмешнее! И все равно, машина - это изъян; я совершенно уверен, что без нее можно было обойтись. И представьте, как ее отсутствие повлияло бы на вещь в целом! Замечательная история стала бы намного лучше.

Без сомнения, авторы торопятся добраться до места назначения ничуть не меньше обычных людей; но рвение не извиняет нерадивости. И, как бы то ни было, мы старше. Мы можем сделать скидку на непосредственность первобытных людей, но подражать ей мы не можем. Разве нет? То, что раньше сходило авторам с рук, теперь не лезет ни в какие ворота. Прежде я упивался романами, в которых герой просто-напросто удалялся в Неведомое, по горам и пустыням, без запасов воды. Но теперь это кажется мне тяп-ляпистым.

- Нет такого слова, - сказал Фрэнкли.

- А ну цыц! - вмешался Лаудэм.

- Мне по-прежнему хочется, чтобы герой переживал разные приключения в Неведомом, но я хочу, чтобы меня убедили, чтобы автор не забывал про трудности, а рассказывал, как герой их преодолевает, и не надувал читателя. В конечном итоге история от этого только выиграет.

- Конечно, - продолжал Гилдфорд, - я признАю, что Уэллс замечательно обыгрывает свой кейворит (10), - если только соглашусь поверить в это вещество. Если бы я был ребенком, когда вышла эта повесть, я бы с легкостью поверил в нее и наслаждался бы. Но сейчас я не могу

[стр. 166]

поверить в эту историю. Я живу после Уэллса, и критикуем мы не его, а Рэймера, который спустя много лет использует похожий прием. Тот, кто в наше время берется за космические путешествия, должен быть намного более убедителен, - если сейчас вообще возможно придумать правдоподобное средство перемещения. Силы, которые подчиняются человеку, возросли непомерно, но и проблемы стали сложнее, а не проще. Ученые не могут разрушить наивную веру и надеяться сохранить ее для себя. "Непроницаемое для притяжения вещество" не годится. С гравитацией так не обращаются. Это фундаментальная сила. Так Вселенная указывает нам на наше в ней место, и ее не обхитрить ни фамилией, к которой прикрутили "-ит", ни какой-либо еще абракадаброй. ...И что произойдет с человеком, которого сначала вытолкнули из поля притяжения в нулевую гравитацию, а потом втолкнули в другое поле притяжения? Даже если речь идет о таком простеньком путешествии, как полет на Луну?

- О, подобные трудности легко преодолимы, - откликнулся Фрэнкли. - По крайней мере, так говорит большинство ученых, занятых в космических проектах.

- Ученые ничуть не меньше прочих склонны принимать желаемое за действительное, в особенности когда речь идет об их собственных - а не ваших - романтических грезах, - продолжал Гилдфорд. - И, выступая в роли публичных прорицателей, они любят открывать перед зеваками неопределенные, но широкие перспективы.

- Я не про таких, - снова заговорил Фрэнкли. - Есть тихие, чурающиеся шумихи люди, настоящие ученые-медики, к примеру, которые скажут, что сердце, органы пищеварения и все прочее будет нормально функционировать, допустим, при нулевой гравитации.

- Может, и скажут, - отозвался Гилдфорд. - Хотя мне все-таки трудно поверить, что устройство вроде нашего тела, созданного для работы в земных условиях, и в самом деле будет работать как часы, если эти условия очень сильно изменятся - на долгое время или навсегда. Поглядите, как быстро мы увядаем, даже на земном шаре, стоит нам поселиться в непривычном климате или на непривычной высоте, а уж про то, что с вами сделает повышенная гравитация, и вовсе помалкивают, так*? Вот с чем вы наверняка столкнетесь, совершив ваше космическое путешествие.

- Это так, - сказал Лаудэм. - Но люди сего благословенного века думают в первую очередь о путешествии и скорости, а не о том, куда направляются, и не о

 

* В "научной фикции", конечно, все по-другому. Там от подобных трудностей отделываются простой абракадаброй в псевдонаучной форме. Н.Г.

 

[стр. 167]

том, что это за место. Лучше путешествовать "научно", чем достигать места назначения; иными словами, оправданием путешествию служит транспортное средство.

- Да; но что меня по-настоящему раздражает, так это скорость, - откликнулся Гилдфорд, - и даже больше, чем прочие затруднения. Я не оспариваю, что возможно послать ракету на Луну. Приготовления к этому полету замедлились из-за Великого взрыва (11), но говорят, что они снова ведутся. Я даже готов допустить, что в конечном итоге удастся доставить на лунную поверхность неповрежденный людской груз - вот только непонятно, что там делать... Но Луна так провинциальна, а ракеты летят слишком медленно. Есть ли надежда двигаться со скоростью света или около того?

- Не знаю, - ответил Фрэнкли. - Сейчас это не кажется возможным, но я сомневаюсь, что все ученые или математики с уверенностью ответят на этот вопрос "нет".

- Точно, в этом они романтики, - согласился Гилдфорд. - Но даже скорость света вас не спасет. Если вы не встанете на точку зрения Бернарда Шоу и не отнесетесь ко всем этим световым годам и световым векам как к выдумке, нехудожественной по причине ее огромного масштаба. В противном случае вам понадобится скорость, превышающая световую; намного превышающая - если вы хотите улететь за пределы Солнечной системы. Иначе вы мало докуда сможете добраться. Кто захочет отправиться в дальний путь, если по дороге неизбежно скончается от старости?

- Железнодорожные билеты, тем не менее, продаются, - вставил Лаудэм.

- Но там у вас есть хоть какой-то шанс прибыть на место, пока вас не прикончили ни вагон, ни поезд, - откликнулся Гилдфорд. - Я не требую от автора бОльшей достоверности: всего лишь возможность, не вполне расходящуюся с тем, что мы знаем.

- Или с тем, что мы думаем, будто знаем, - пробормотал Фрэнкли.

- Именно так, - согласился Гилдфорд. - И если вы не хотите покидать почву "научного" или, что более точно, "механического", скорость света или уж точно - скорость, его превышающая, в этом смысле неправдоподобна. По крайней мере, так обстоят дела для ныне живущих писателей. Я допускаю, что критерии правдоподобия со временем меняются; хотя, насколько я вижу, подлинная Наука, в отличие от технической романтики, скорее сужает диапазон возможного, нежели расширяет его. Но буду держаться своего исходного мнения: "машина" задает определенный тон. Обладая неискушенным вкусом, я находил космические корабли достаточно правдоподобными, но когда вырос, мне захотелось, чтобы на Марсе обнаружилось нечто более полезное, нежели лучевые ружья и еще более стремительные машины. Туда, где все это есть, космический корабль вас, конечно, доставит. Но я туда не хочу. Да теперь и нет нужды так далеко забираться, чтобы попасть в такое место.

[стр. 168]

- Верно. Но есть нечто привлекательное в дальних странах, даже если там все гадко и глупо, - отозвался Фрэнкли. - Даже если там все как здесь! Можно придумать хорошую историю - она, вероятно, окажется сатирической, но не это в ней главное - про путешествие в поисках двойника Земли и ее обитателей.

- Это уж точно! Но не заплутали ли мы? - спросил Лаудэм. - На самом деле Ник говорил про несвязность, противоречие - пусть даже и он сам, и мы об этом почти забыли. Это и в самом деле нечто отличное от его "нравится-не нравится" или от его неверия в механические транспортные средства; хотя на самом деле Ник их не любит вне зависимости от того, правдоподобны они или нет. Но затем он начал валить в одну кучу научную вероятность и литературное правдоподобие.

- Нет, ничего я в кучу не валил и не валю, - возразил Гилдфорд. - Научная вероятность нас вообще не касается. Но без нее никуда не деться, если вы используете механическое средство передвижения. Нельзя выдать вымышленный механизм за сколько-нибудь правдоподобный, если его неправдоподобие бросается в глаза вашим современникам - тем из них, кому упоминание о машине не отшибло способность к критическому мышлению.

- Ладно, ладно, - заговорил Лаудэм. - Но давайте вернемся к несвязности. Тебя огорчает рассогласованность между целями и находками лучших историй - и механизмами, которые в них выведены. И я думаю, здесь ты близок к истине. Льюис, к примеру, ввел космический корабль, но оставил его злодеям, а второй раз упаковал своего героя в хрустальный гроб безо всякой машинерии.

- Полумера, - промолвил Гилдфорд. - Лично я нахожу это компромиссное решение совершенно неубедительным. Вдобавок оно было заведомо неэффективным: бедняга Рэнсом поджарился с одного боку (12), и безо всякой разумной на то причины. Сила, которая в состоянии закинуть гроб на Венеру, может (надо полагать) создать материал, который пропускает один лишь свет, не жар. Я нашел гроб гораздо менее убедительным, чем эльдилов (13), и раз уж имеются эльдилы - зачем вообще сдался гроб? Путешествие на Переландру окутано парой страниц дымовой завесы, но дым этот недостаточно плотен, чтобы скрыть следующий факт: этот полупрозрачный гроб был всего лишь материальным упаковочным ящиком, специальным одноместным космическим кораблем на неизвестной тяге. Конечно, сюжет требовал доставить живое земное тело Рэнсома на Венеру в целости и сохранности; но по мне эта немыслимая почтово-посылочная служба - не выход. Как я уже говорил, я вообще сомневаюсь в том, что у этой проблемы есть решение. Но лично я предпочитаю старомодный взмах волшебной палочки. Или слово власти на старосолярном (14), произнесенное эльдилом. Меньшим не обойдешься, требуется чудо.

[стр. 169]

- Зачем это все вообще нужно? - внезапно спросил малыш Джереми.

Покамест он сидел на полу, обхватив колени руками, у самого огня, и хранил молчание, хотя его черные птичьи глаза так и перебегали от говорящего к говорящему.

- Лучшие истории о воображаемых временах и странах, какие мне известны, - всего лишь истории о воображаемых временах и странах. Зачем тут волшебник? По крайней мере, зачем нужен волшебник, который находится за пределами самой истории и единственное предназначение которого - перенести героя к месту действия? Почему не приложить к космосу подход "Давным-давно жил да был..."? Вам мало волшебства автора? Даже старина Ник не станет спорить с тем, что писатели видят больше, чем воспринимают их глаза. В своих романах он позволяет себе заглянуть в головы другим людям. Почему бы не заглянуть в глубокий космос? Если автор должен это сделать, зачем это скрывать?

- Нет, конечно, я не отрицаю право авторов на придумывание, вИдение, если хочешь назвать это так, - сказал Гилдфорд.

Тут Долбир пошевелился и вроде бы как уже начал просыпаться; но вместо этого только устроился поудобнее в своем кресле и снова принялся посапывать, чем и занимался, начиная примерно с первой части рэймеровской повести.

- Но Джереми, это совсем другая разновидность повествований, - возразил Фрэнкли. - Сама по себе весьма неплохая. Но я желаю путешествовать в пространстве и времени собственной персоной; и раз мне этого не дано, я хочу, чтобы это происходило с литературными персонажами. Я хочу контакта миров, конфронтации с инопланетянами. Так ты говоришь, Ник, что люди не могут покинуть наш мир и остаться в живых, по крайней мере, выбравшись за орбиту Луны?

- Да, я верю, что люди этого не могли, не могут и не смогут никогда.

- Прекрасно, тем больше резонов придумывать истории о том, что они могли бы это сделать или что они это сделают. А то можно подумать, будто ты повторяешь старомодную чепуху насчет эскапизма. Тебе что-то не нравится в волшебных сказках?

- Ничего подобного. Но сказки создают свои собственные миры, со своими законами.

- Почему бы мне не создать тогда свои законы, которые позволяют существовать космическим кораблям?

- Потому что это не будет твой собственный мир, конечно же, - сказал Гилдфорд. - Ведь именно в этом суть подобных историй на рациональном уровне? Марс в таком повествовании - это Марс, тот Марс, который есть на самом деле. А сама история (как ты только что признал) - это суррогат для удовлетворения нашего ненасытного желания узнать, как на самом деле устроена Вселенная. Соответственно, получается, что рассказ о космическом путешествии должен согласовываться (в меру нашего понимания) с той Вселенной, которая нас окружает. Если же рассказ со Вселенной не согласуется или явно противоречит реальности, тогда

[стр. 170]

он превращается в третьесортную волшебную сказку. Но не за чем путешествовать на ракете, чтобы попасть в Волшебную Страну. Она может быть где угодно - или нигде.

- Но предположим, ты отправился в путешествие и отыскал Волшебную Страну? - внезапно спросил Рэймер.

Он уже некоторое время глядел в огонь и, казалось, очень мало интересовался битвой, которая кипела вокруг него. Джереми в изумлении уставился на Рэймера, а потом вскочил на ноги.

- Но уж никак не на космическом корабле! - воскликнул он. - Это было бы до ужаса вульгарно, как и наоборот: однажды мне попалась отвратительная история, в которой люди ради экономии использовали волшебный ковер, чтобы катить автобус.

- Я рад такому союзнику, как ты! - рассмеялся Гилдфорд. - Ибо ты нераскаянный грешник, ежели читаешь эту ублюдочную чепуху, научную фикцию, не от случая к случаю, а с профессиональным интересом.

- Это до крайности любопытная чепуха, - произнес Джереми. - Но редко искусство. Ее художественный уровень весьма низок. Но у литературы может быть и патологическая сторона - впрочем, вы все это слышали от меня, и не раз. Здесь я на твоей стороне. Настоящие волшебные сказки не делают вид, будто в них невозможные действия производятся с помощью липовых механизмов.

- Именно. И если Фрэнкли хочет волшебных сказок с механическими драконами и шарлатанскими рецептами для создания силовых мечей, или антидраконьего газа, или научно-фиктивных обоснований невидимости, что ж, пусть его. Но для того, чтобы высадиться на чужой планете, вам нужно остановиться либо на чуде, либо на волшебстве, либо, если держаться за обычную вероятность, единственном известном - или пригодном - способе, каким человек является в мир.

- О! Так у тебя все это время был собственный рецепт? - резко спросил Рэймер.

- Не то чтобы мой собственный, хотя однажды я им воспользовался.

- И? Давай, расскажи - что это такое?

- Это инкарнация. Берешь и рождаешься, - ответил Гилдфорд (15).

Тут проснулся Долбир. Он громко зевнул, поднял тяжелые веки, и под рыжими бровями широко распахнулись ярко-синие глаза. Судя по издаваемым им звукам, Долбир уже давно спал*, но мы

 

* Во время продолжительной читки или дискуссии Долбир часто засыпал, и спал шумно. Но ему случалось проснуться посреди спора и продемонстрировать странное умение одновременно спать и слушать. Он говорил, что обзавестись этой привычкой, помогающей экономить время, его принудило давнее членство в клубе. Н.Г.

 

[стр. 171]

привыкли к этому шуму, и он мешал нам не больше, чем чайник, закипающий на огне.

- Рэймер, что скажешь на это? - спросил он, метнув в Рэймера острый взгляд, но тот ничего не ответил.

Долбир снова зевнул.

- Я скорее на стороне Ника, - сказал он. - В особенности по части первой главы.

- Потому что она читалась вначале, пока ты еще не устроился соснуть, - вставил Лаудэм.

Долбир широко улыбнулся.

- Меня заинтересовала не первая глава сама по себе, - продолжал он. - По-моему, разговор ушел от сути дела, от того, что по-настоящему интересно. Самый горячий след, на который напал Николас, был противоречие, как ты сам, Арри, сказал (16). Именно по этому следу и надо гнаться. Я был бы в этом убежден, даже если бы космические корабли были, к общему прискорбию, так же возможны, как Трансатлантическое автобусное сообщение. Майкл! Твоя история совершенно не в ладу с тем, что ты назвал рамой. Это-то и странно. Я никогда раньше не сталкивался с таким диссонансом, ни в одном из твоих произведений. Мне трудно поверить, будто машина и история созданы одним и тем же человеком. Вообще-то, по-моему, как раз наоборот. Ты написал первую главу, про космическое путешествие, и еще главу про возвращение домой (она сделана спустя рукава и не удержала моего внимания): ты это сочинил, как говорят. И поскольку ты раньше никогда не пробовал свои силы в этом жанре, получилось ненамного выше среднего уровня. Но мне кажется, что не ты написал главы со второй по предпоследнюю. Вот мне и любопытно: к чему ты клонишь?

- На что ты намекаешь? - спросил Джереми. - Это характерный стиль Рэймера, едва ли не каждое предложение узнаваемо. И даже пожелай он всучить нам чужое добро, где бы он его раздобыл?

- Ты же знаешь, у него свербит переписывать скверно сделанные чужие истории, - ответил Лаудэм. - Хотя, конечно, раньше он всегда предупреждал нас заранее.

- Да я знаю! - воскликнул Джереми, сердито мечась по комнате. - То есть, я вот что имел в виду: откуда взялся сюжет? Если Рэймер прочел какую-то опубликованную историю о космических путешествиях, мне неизвестную, значит, он занят чертовски серьезными изысканиями. Я никогда ничего подобного не встречал.

- Нет, я про другое, - сказал Долбир. - Мне надо было сказать не "написал", а "придумал", "сочинил". Я повторю: мне любопытно, к чему ты клонишь, Рэймер.

- Просто рассказываю историю, - мрачно ответил Рэймер, глядя в пламя.

- Хорошо, - сказал Долбир. - Только не пытайся "рассказывать историю" в смысле "привирать", а не то мы тебя поджарим.

Он поднялся и оглядел всех нас.

[стр. 172]

Его глаза ярко блестели под ершистыми бровями, и Долбир перевел острый взгляд на Рэймера.

- Ну же, выкладывай! - сказал он. - Где находится это место? И как ты попал туда?

- Где оно, я не знаю, - тихо произнес Рэймер, по-прежнему не сводя взгляда с огня. - Но ты совершенно прав. Я был там. По крайней мере... но я думаю, наш язык здесь не годится. Однако такой мир существует, и я видел его - однажды.

И Рэймер вздохнул.

 

Мы долго смотрели на него. Все мы - за исключением Долбира, я думаю, - испытывали какую-то тревогу и жалость, а наш разум, конечно же, укрылся непроницаемым покровом недоверия. Но не совсем: недоверия как такового мы не ощущали. Ибо все мы, с полной очевидностью, в какой-то мере почувствовали странность этой истории и теперь распознали, что она отличается от обычного повествования так, как увиденное отличается от придуманное. Мне пришло в голову, что это похоже на разницу между картиной и далеким пейзажем, на который ты взглянул через телескоп: струятся ниточки водопадов, ветер играет зелеными листочками и ерошит перья птиц на ветвях. Поле зрения ограничено, но то, что в нем находится, - цветное и четкое; пусть поблекшее и отдаленное, но движущееся и реальное. Мне казалось, что невозможно объяснить этот эффект лишь искусством повествователя, и все же предложенное объяснение было чепухой, уместной лишь на страницах романа; примерно такие же чувства, как я узнал, в тот момент обуревали большинство членов клуба.

Мы пытались задавать вопросы, но Рэймер больше ничего не сказал в ту ночь. Он казался то ли рассерженным, то ли усталым, хотя мы и не поднимали его на смех. Чтобы снять напряжение, Фрэнкли прочел нам короткий стих, который недавно написал. Это было великодушно с его стороны, поскольку стихотворение было хорошее; но оно, естественно, не произвело ожидаемого впечатления. Однако теперь оно пользуется широкой известностью, будучи первым стихотворением в "Птеродактилических опытах", его сборнике 1989 года.

Вскоре после этого мы разошлись.

- Рэймер, - сказал я в дверях, - мы должны услышать об этом еще, если ты в состоянии. Ты придешь на следующей неделе?

- Я, право, не знаю... - начал он.

- Смотри, не уезжай в Новый Едгин прямо сейчас! - воскликнул Лаудэм с излишней веселостью [А я так не думаю. А.А.Л.], - мы хотим свежих вестей ниоткуда (17).

- Я не говорил, что это нигде, - серьезно откликнулся Рэймер. - Только то, что где-то оно точно есть. Ладно, я приду.

 

Часть дороги мы проделали вместе, в молчании. Ночь выдалась звездная. Рэймер несколько раз останавливался взглянуть

[стр. 173]

на небо. На его лице, бледном в темноте, мне почудилось необычное выражение: как у человека, что оказался на чужбине и пытается определиться со сторонами света и понять, где его дом.

На Терл-стрит (18) мы расстались.

- Думаю, на самом деле новые истории клубу пока не нужны, - произнес я. - Им нужно какое-то описание метода, если ты сможешь рассказать об этом. Я бы тоже хотел об этом услышать.

Рэймер промолчал в ответ.

- Что ж, доброй ночи! - сказал я. - Это было одно их величайших заседаний клуба, право слово! Кто бы мог подумать, что спугнув литературного зайца - заведя разговор о наиболее правдоподобном начале космической истории, - я вломлюсь в логово настоящего крылатого дракона, возможного способа перемещения!

- Так ты веришь мне? - спросил Рэймер. - Я думал, вы все кроме Долбира решили, будто я вас мистифицирую или вообще сошел с ума. В особенности ты, Ник.

- Нет, Майкл, я не думаю, что это мистификация. А что до сумасшествия... ведь в каком-то смысле твои притязания безумны, даже если реальны, правда? Самое малое, если я правильно понимаю. Хотя мне не на чем основываться, кроме впечатлений и тех намеков, которые я ухитрился выудить из Руфуса насчет твоих нынешних занятий. Он единственный из нас, кто последнее время видит тебя сколько-нибудь часто; но, полагаю, даже он знает не так уж много?

Рэймер тихо рассмеялся.

- Да ты по натуре настоящая гончая, Николас, или даже ищейка. Но сегодня я больше следов оставлять не намерен. Потерпи до следующей недели! А тогда сам поглядишь на мои шарики и пересчитаешь мои ролики. Я устал.

- Хорошего сна, - пожелал я ему.

- Да, - сказал Рэймер, - сон будет очень хорошим. Спокойной ночи!

 

М.Дж.Р., Н.Г., А.А.Л., Ф.Ф., У.Т.Дж., Р.Д., Дж.Дж.

 

Ночь 61-ая. Четверг, 27 февраля 1987 г. (19)

 

Неделей позже мы собрались снова, на сей раз - в комнатах у Фрэнкли; пришел даже Камерон. Как будет видно, последний по такому случаю даже единожды высказался, превысив свой обычный лимит, который сводится к прощальному "Спасибо за исключительно прриятный вечер". Общее мнение было таково, что Рэймер прочтет доклад про Настоящее Космическое Путешествие.

Сам Рэймер явился последним, и мы были приятно удивлены, увидев, что выглядит он вполне нормальным и здоровым и даже не осунулся, - такое с ним бывало по окончании очередного произведения. В подобных случаях он много работает по ночам и жжет больше бумаги, чем оставляет.

[стр. 174]

Арри Лаудэм (20) обхлопал Рэймера со всех сторон и напустил на себя разочарованный вид.

- Никаких моделек! - воскликнул он. - Никаких планов ни цилиндров, ни сфер, вообще ничего! Ни даже Скидбладнира вместо носового платка (21)!

- О нет, только не эта нордическая чушь, умоляю! - простонал Фрэнкли, который расценивает знание собственного родного языка времен до битвы при Босворте как серьезный проступок, а знакомство с древнеисландским числит уголовным преступлением (22).

- Я даже доклада не принес, - сказал Рэймер.

- Но почему? - вскричали все мы.

- Потому что я его не написал.

- Да что же ты! - высказали мы свое неодобрение.

- Выходит, ты всю дорогу морочил нам голову? - спросил Лаудэм.

- Нет, - ответил Рэймер. - Но читать доклад я не собираюсь. Я его не писал, потому что это был бы тяжкий труд; и я не чувствовал уверенности, что вы и в самом деле жаждете узнать больше. Но если хотите, я могу рассказать.

- Так давай! - воскликнули мы.

Фрэнкли втолкнул рассказчика в кресло, сунул ему кружку с пивом и коробок спичек: у Рэймера было в обычае, чиркнув спичкой, держать ее над потухшей трубкой, а потом отбрасывать.

 

- Итак, - произнес он после непродолжительного молчания, - все это началось не вчера. И вначале вам может показаться, что отдельные нити никак не связаны. Истоки, конечно, литературного порядка, вроде прошлого обсуждения: мне давно хотелось написать о космическом путешествии, но я все никак не решался. Это одно из моих самых старых сокровенных желаний, восходит оно ко временам выхода в свет "За пределы Безмолвной планеты" - тогда я был ребенком. Дело давнее.

- Да, это 1938 год, - сказал Камерон (23).

Вот такая у человека память. Не верится мне, что он читал эту книгу. Мемуары второстепенных современных дипломатов - вот это больше по части Камерона. Вышеприведенное замечание и есть его единственная реплика.

- Я не писал про космические путешествия, - продолжал Рэймер, - поскольку опасался технических трудностей, технических в буквальном смысле слова: не знал, как мне доставить героя на место. Нельзя сказать, будто я питаю неприязнь к механизмам; но я ни разу не встречал никакого подходящего и правдоподобного транспорта и не смог придумать его сам. Здесь я целиком и полностью на стороне Николаса.

- Но в той истории ты использовал самое обычное транспортное средство, - вмешался Фрэнкли.

- И, кажется, рассердился на мои возражения, - добавил Гилдфорд.

- Не то что бы рассердился, - отвечал Рэймер. - Немного расстроился,

[стр. 175]

наверное, как человек, которого слишком быстро раскусили, несмотря на маскировку. На самом деле, мне было интересно, что все вы чувствуете противоречие - которое я и сам прекрасно ощущал. Но меня так и подмывало рассказать эту историю, поделиться ею. Я хотел выговориться. И все же, все же теперь я об этом жалею. Как бы то ни было, я поместил историю в наспех сколоченную третьесортную раму, поскольку не хотел объяснять, откуда взялась картина, - в тот момент. Но я раскололся, когда Ражий Руфус применил допрос с пристрастием.

- Именно! - подтвердил Долбир. - Переходи же к исповеди!

 

Рэймер ненадолго погрузился в раздумья.

- Что ж... Я размышлял о том, как же преодолеть космическое пространство, и со временем нашел весьма привлекательной идею телепатии - для начала исключительно как литературный прием. Думаю, этой идеей я обязан одной старой книге, которую одолжил мне ты, Джереми, - "Последние люди в Лондоне" или что-то в этом роде (24). Мне подумалось, что это весьма неплохой прием, хотя было не вполне понятно, как он работает. Если я правильно помню, обитатели Нептуна умели впадать в транс, чтобы отпустить свое сознание в странствие. Здорово, но как же сознание путешествует в пространстве или времени, пока тело неподвижно? И потом, для моих целей у этого метода имелось слабое звено: "местом назначения" должно быть сознание разумного существа. Но я не испытывал особого желания видеть тех, кого Льюис назвал "хнау" (25), - или, точнее, на той стадии я не хотел о них писать. Это одна нить.

Другая нить - это сны. Отчасти своим происхождением эта нить тоже обязана литературе. Поскольку мы с Руфусом уже давно интересуемся снами, в особенности тем, как в них создается сюжет и место действия, а также связью снов с художественной литературой как таковой. Но насколько я могу судить о подобных вещах, неплохо обоснованной представлялась мне мысль о том, будто во сне сознание может путешествовать - а иногда и в самом деле путешествует - во времени. То есть, разум может увидеть другое время, отличное от того, в котором пребывает спящее тело сновидца.

- Для этого вовсе необязательно погружаться в сон, - возразил Фрэнкли. - Будь мы прикованы к настоящему, мы бы вовсе не могли думать, даже сохранив возможность чувствовать и воспринимать.

- Я имел в виду не память, расчет или воображение, посредством которых "перемещается" бодрствующее сознание, а восприятие внешнего, того, что является для разума новым. Ведь если вы можете увидеть то, что происходит в другие времена, то, чего вы никогда не видели наяву и чего нет в вашей памяти (отличный пример - предвидение будущего,

[стр. 176]

и нет разумных оснований сомневаться, что такое случается), тогда, несомненно, есть возможность самолично, на самом деле увидеть то, что происходит в другом месте - не там, где находится ваше тело.

- И даже не там, где ваши глаза? - спросил Фрэнкли.

- Вот, это важный момент, - откликнулся Рэймер. - Я вернусь к нему немного погодя. Возможно, это случай "перевода"; но давайте пока оставим это. В основном я размышлял о снах, хотя и не думаю, будто сознание может странствовать только в этом состоянии. Но если вас оглушает беспрерывный шум - результат чувственного восприятия, иные звуки, доносящиеся из более отдаленных сфер, должны быть очень громкими, иначе вы их не уловите. И это передвижение, или передача наблюдений, явственно не ограничивается Иным Временем; оно может сработать и с Иным Местом - а может и с тем, и с другим. Сновидец не ограничен событиями Иного Времени, произошедшими у него в спальне.

- Но разве не следует предположить, что мы можем увидеть только те места, где уже были или будем - в прошлом или будущем? - спросил Гилдфорд.

- Традиционное и общераспространенное представление о видениях не таково, - ответил Рэймер. - Да и современные примеры, подлинность которых установлена, твое предположение не подтверждают. И мой опыт тоже, как вы увидите. Но я, естественно, размышлял на эту тему. По-моему, очевидно, что сознание может находиться одновременно в двух местах - или даже более, чем в двух; раз уж таких мест больше одного, то точное количество, наверное, не так уж и принципиально. Поскольку - если говорить о сознании - вы сможете, полагаю, установить его местоположение только определив, куда устремлено его внимание. А это, конечно, может определяться различными причинами, как внутренними, так и внешними.

Попробую провести параллель с литературой. По-моему, такая аналогия вполне уместна, ведь я не думаю, будто связь литературного вымысла, или фантазии с обсуждаемыми материями - чистая случайность. Когда вы, к примеру, сочиняете историю, вы порой видите два места одновременно - если вы, как и я, склонны воспринимать события повествования мысленным взором и четко представляете ту или иную сцену. Вы можете созерцать, скажем, поле, дерево и овцу, которая укрылась от солнца в его тени, - и комнату, в которой находитесь. И вы самом деле видите оба места, поскольку потом вы можете вспомнить детали. Месту, в котором вы находитесь, вы не уделяете внимания, будучи погружены в свои мысли - это сомнению не подлежит. Точно так же я могу добавить, что детали сцены, которая предстала перед вашим внутренним взором, размыты, поскольку ваше внимание рассеяно.

Что до моих собственных мысленных картин, то меня всегда поражало, насколько часто они являются не по моей воле, независимо от того, что планирует в тот момент разум. Зачастую ничто не указывает на то, что сцена была сочинена или разработана. Она является перед мысленным взором, как говорится, почти так же, как нам видится происходящее наяву,

[стр. 177]

стоит открыть глаза* (26). Мне трудно, а как правило - вообще невозможно подогнать эти картины под себя, преобразовать их так, чтобы они соответствовали целям бодрствующего сознания. Обычно получается лучше, а в конечном итоге - и более верно, - если подогнать под картины саму историю, которую хочешь рассказать. Если только картины и история связаны - а так, конечно, бывает не всегда. Но все равно, в подобных случаях вы и впрямь видите одновременно два разных места. Мы, конечно, склонны ассоциировать то, что мы видим разумом, и то, что мы видим глазами, хотя такое взаимоналожение может быть - и обычно является - единственной связью. Мой старый рабочий кабинет и стопка письменных экзаменационных работ в желто-голубых обложках (надеюсь, они давно сгорели) до сих пор ассоциируются у меня с началом книги, которую я написал много лет тому назад: огромная морена высоко в пустынных горах.

- Знаю, - произнес Джереми, - это подножье Ледника в "Пожирателях камня" (27).

- По-моему, между двумя этими сценами можно усмотреть связь, - сказал Фрэнкли.

- Обладая даром сочинительства, очень трудно найти две вещи, между которыми невозможно усмотреть связь, - отозвался Рэймер. - Но на самом деле сцена из книги пришла мне в голову, как говорится, задолго до экзаменов. И обе сцены связаны для меня лишь потому, что в тот день я мыслями и внутренним взором все время обращался к подножью Ледника.

- Это не значит, что между ними не было никакой связи, что они лишь совпали по времени, - настаивал Фрэнкли.

- Да неважно. Совпали и совпали, - сказал Рэймер. - Я говорю о том, что сознание может в одно и то же время пребывать в разных местах; но более точно было бы сказать, что оно находится там, куда нацелено его внимание. А внимание уделить мы можем только одному месту: так обстоит дело для большинства людей и уж во всяком случае - для меня.

Но, боюсь, я отвлекся. Вернемся к снам. Само собой разумеется, в памяти такие сны - истинные, или свободные - сохраняются ужасающе редко и смутно, а вдобавок, как правило, обрывочно. Но было бы недопустимо - то есть, совершенно неверно - остановиться на предположении, будто то, что обычно помнят обычные люди из своих снов, - либо большая часть целого, либо наиболее важная его часть. И волю к запоминанию можно укрепить, а память - усилить.

 

* Позже Рэймер сказал: "Вот на что это больше похоже: словно воскрешаешь в памяти место, которое посетил наяву; по сравнению с непосредственным наблюдением это как воспоминание, но когда оно впервые возникает в уме, на `припоминание' это непохоже". Н.Г.

 

[стр. 180]

У Руфуса богатый опыт по этой части, и он время от времени помогал мне.

Долбир пошевелился и открыл глаза.

- Так значит, подозрения у него возникли не только на почве литературной критики противоречий? - спросил Фрэнкли.

- Вообще-то я пока ни малейшего понятия не имею, к чему клонит Майкл - если ты про это, - заговорил Долбир. - Или так: я понимаю, о чем он говорит, более-менее согласен, но какое это отношение имело к видению этого как бишь его там...

- Эмберю, - подсказал Рэймер.

- ...я пока не понимаю, - закончил Долбир (28).

 

- Однако есть и третья нить, - продолжал Рэймер. - У меня было представление - возможно, здесь я неодинок, - что для передвижения, или путешествия сознание (отделенное от потока чувственных впечатлений) может воспользоваться памятью о прошлом или предвосхищением будущего, которые присутствуют во всем сущем, включая так называемую "неживую материю". Слова не самые подходящие, но придется пользоваться ими. Что я хочу сказать: вполне может быть так, что следствия прошлого и причины будущего скрыто присутствуют во всем. По крайней мере, я подумал: а вдруг это средство передвижения сознания (29)? Но разум воплощенный виделся мне серьезной проблемой.

- И не тебе первому! - вставил Гилдфорд.

Рэймер рассмеялся.

- Не будь слишком суров ко мне, - сказал он. - Я не то чтобы оригинален. И затруднение мое носило характер скорее практический, нежели философский. Я ломал голову над прыжком, все не мог понять, как это можно сделать. Я не философ, но экспериментатор, человек, движимый страстями и желаниями - пусть не вполне плотскими, но тесно связанными с воплощением в человеческом облике. Будучи сознанием, облаченным в плоть, я ограничен Временем и Пространством даже в проявлениях моей любознательности; однако, будучи сознанием, я также хочу вырваться за пределы ощущений и истории моего собственного тела.

Конечно, можно вообразить, как сознание, приложив некое усилие, совершает прыжок, похожий на прыжок тела с места на место, в особенности когда сознанию не слишком докучают - во сне или в трансе. Но, по-моему, вряд ли эта аналогия справедлива применительно к живому человеку, даже в трансе привязанному к своему телу, сколь бы ни была тонка или длинна эта привязь. Сознание, может, и не принадлежит ни Времени, ни Пространству, кроме как в той мере, в какой оно связано с телом; но пока мы живы, эти узы, полагаю, нерасторжимы. Разум и тело, они совершают прыжок вместе - либо не совершают его вообще.

Вряд ли мне нужно повторять, что под "прыжком" я понимаю не движение мысли к тому, что и так находится в пределах ее досягаемости или в памяти: скажем, мгновенный переход от специфических

[стр. 179]

черт лица Руфуса к размышлениям о Столовой горе (я видел ее однажды) {Гора в Южной Африке}. Мне хотелось увидеть нечто новое, далеко отстоящее во Времени и Пространстве, за пределами доступного земному животному.

- Так значит, - вмешался Лаудэм, - ты день и ночь стенал как поросенок на разрушенной водокачке, поскольку не мог прыгнуть (30)?

- Именно, - сказал Рэймер, - потому что, конечно, к тому времени я уже больше мечтал о том, чтобы мне путешествовать самому, а не о том, чтобы писать историю о путешествии. Но умирать я не хотел. И я подумал, что остается только усовершенствовать мое восприятие объектов, которые совершали и будут совершать движение: то есть, получить доступ к истории предметов, чьи пути в определенной точке времени-пространства пересеклись с путями моего тела.

Сознание пользуется памятью тела. Может ли оно воспользоваться чужими воспоминаниями - или, скорее, фиксацией событий? Что бы это могли быть за записи о событиях и формах прошлого? По ходу времени разрушение формы разрушает память об истории данной формы или фиксацию этой истории, если та прежде не перешла в чье-нибудь сознание. Фрагменты этой формы, вплоть до мельчайших частиц, наверняка сохраняют информацию о своей собственной истории, а она может включать и фрагменты истории той комбинации, в которую они входили. Возьмем, к примеру, дом с привидениями.

- Достаточно просто взять дом! - перебил его Джереми. - Привидения водятся во всех домах.

- Согласен, - сказал Рэймер. - Но я использую это выражение в его обычном смысле и имею в виду дом, где присутствие привидений особенно ощутимо; а уж как или почему такое происходит - другой вопрос.

- Но и привидения, и особая атмосфера (думаю, Джереми имел в виду как раз ее) возникают с ходом истории, - возразил Фрэнкли. - Они не часть самого дома, дома как такового.

- Не вполне тебя понимаю, - сказал Рэймер. - Но я совершенно уверен, что лично меня "самость" дома как таковая не интересует; в отличие от того или иного объекта, который можно классифицировать как дом и часть которого (это для меня самое интересное) есть его история. Если я произнесу "дом номер 100 по Банбури-роуд" (31), то я буду подразумевать не только строение, которое ты называешь "домом", но и то, что ты назвал бы событиями его истории, - каковы они на данный момент. Ты понимаешь это так. И если ты снесешь сам дом, дом как таковой, ты также изгонишь - или рассеешь - его привидения. Если дом с привидениями сносили до основания, а потом строили на его месте точную копию, привидения пропадали. То есть, я так думаю, и так называемые "паранормальные" исследования вроде бы подтверждают

[стр. 180]

мое мнение. Это чем-то напоминает жизнь, существующую в теле. Если бы вся королевская конница и вся королевская рать собрали Шалтая-болтая, ничего бы у них не было, кроме оболочки, скорлупы.

- Но можно зайти достаточно далеко даже не разрушая дом, не лишая его этой атмосферы и не изгоняя духов, - промолвил Джереми. - Можно заложить окна, переделать лестницы - все такое.

- Совершенно верно, - согласился Лаудэм. - Слыхал я об одном привидении-бедолаге: когда подняли пол его любимого коридора, он продолжал передвигаться на уровне старого. Так что люди этажом ниже видели, как под потолком маршируют ноги старикана. Так-то и открылось, что подошвы у него дырявые. И нечего смеяться! - возмутился Лаудэм - В высшей степени прискорбный случай, и вдобавок как следует засвидетельствованный.

- Это уж точно! - откликнулся Рэймер. - Но даже если оставить в покое таких несчастных призраков и авторитетных лиц, которых имеет в виду Арри (кто бы они ни были), думаю, исторические исследования упускают много возможностей, пусть даже для этого требуется специальная подготовка; в особенности если речь идет о старых домах и вещах, к которым приложили руку люди. Но не это интересовало меня в первую очередь. Мне хотелось дальних странствий.

Итак, я ставил на себе разные эксперименты; пробовал разные виды подготовки. Концентрироваться нелегко, в основном по той причине, что достичь состояния покоя трудно. Само тело производит массу шумов, не говоря уже о гуле, который обрушивается на нас через органы чувств. Я хотел открыть, нет ли у моего разума какой-то способности, скрытой, но тренируемой, которая позволила бы получить доступ к истории, или записям о событиях других предметов и осознать эти сведения - ведь эта память в них так или иначе присутствует, пусть даже недоступная для меня. Ибо, полагаю, то, что мы называем памятью, человеческой памятью, - это как способность изучить и осознать ее содержимое, так и само это содержимое. Возможность доступа и способность к осознанию имеется всегда; это же касается и материала, и записей о событиях, если они не уничтожены. Пусть даже любопытный не всегда может добраться до записей. Мы и себя не полностью контролируем, так что иметь дело с посторонними предметами в любом случае будет непросто.

- Но разум, как видится, имеет свои собственные кладовые, а также ключи, чтобы их открыть и осмотреть, не так ли? - произнес Гилдфорд. - Я хочу сказать, он может помнить предыдущие инспекции и сохранять сведения, полученные в их ходе.

- Да, я так думаю, - сказал Рэймер, - но это, конечно, трудно, если вы имеете дело с разумом-телом: в этом союзе ни разум, ни тело не могут сделать ничего такого, что не повлияло бы на партнера. Не думаю, будто воплощенное в тело сознание когда-либо полностью освобождается от тела, в котором существует,

[стр. 181]

где бы оно ни странствовал - пока человек не умер, да и то. Как бы то ни было, я все пытался подготовить себя для такого рода проникновения в чужую историю и осознания ее - назовем это так. Не думаю, будто у меня к этому особый талант. Честно, не знаю: ведь, кажется, так мало людей пытались идти этим путем. Но мне представляется, что Джереми, например, в этом отношении куда более одарен, чем я.

Это трудно и вдобавок нестерпимо медленно. С живым веществом или с предметами, связанными с человеком, все чуть побыстрее: но с ними далеко не уедешь. Процесс идет медленно, а результат оставляет желать лучшего. В неорганических объектах память слишком слаба, ее с легкостью заглушает рев ощущений бодрствования, даже если закрыть глаза и заткнуть уши.

Но тут нити начали сплетаться. Помните, я одновременно тренировал свою память на снах? И именно так я открыл, что мои прочие эксперименты повлияли на них. Хотя сторонние ощущения были нечеткими, размытыми чувственными впечатлениями бодрствования до полной неузнаваемости, я обнаружил, что эти ощущения не остались совершенно незамеченными; это как впечатления об окружающей обстановке, которые усваиваются, даже если ты ушел в свои мысли или отвлекся. И словно в состоянии сна разум, роясь, как он обычно поступает, в осадке дня (или недели), снова их тщательно осматривает, уже не отвлекаясь, и со всей силой изначального желания. Я бы даже сказал, с наслаждением.

Но толку от этого было мало. Я хочу сказать, что я не мог как следует припомнить такие осмотры, хотя у меня уже весьма неплохо получалось запоминать большие фрагменты, фрагменты снов, все более ярких и живых. И это означает, как я полагаю, что мой разум был неспособен (по крайней мере - без дополнительной практики) перевести результаты рассмотрения в термины чувств, с которыми бы я мог иметь дело, бодрствуя. И все же в то время мне являлись в высшей степени причудливые геометрические узоры: они менялись, как в калейдоскопе, но не расплывались; и еще странные сети или переплетения. И другие впечатления тоже, не связанные со зрением, весьма трудноописуемые: одни были как ритмы, почти музыка; а еще пульсации и толчки.

Но, конечно, все это время я хотел покинуть Землю. Тут-то мне и пришла мысль изучить метеорит - а не бродить, словно лунатик, вокруг домов, развалин, деревьев, валунов и прочего в том же роде. В Ганторп-парке Мэтфилда (32), где я жил ребенком после возвращения нашей семьи из-за границы, имеется очень большой метеорит; еще в детстве он обладал для меня странной притягательностью. Я все гадал, уж не прилетел ли он с Малакандры. Во время каникул я снова стал навещать его. И даже превратился

[стр. 182]

в объект насмешек и подозрений. Мне хотелось побыть с камнем наедине, ночью, чтобы избавиться от помех; но мне не разрешили: раз парк закрыт, значит, туда нельзя. Так что я сдался. Казалось, ничего из этого не вышло.

- Значит, старый бедный камень остался один-одинешенек? - спросил Лаудэм.

- Да, - ответил Рэймер. - Именно так. Он и впрямь очень далеко от дома и очень одинок. То есть, для тех, кто способен это воспринять, он просто переполнен одиночеством. И я схватил изрядную дозу этого одиночества. Вообще-то, я такие вещи теперь видеть не могу. Ибо где-то ближе к концу долгих каникул, пару лет тому назад, после моего последнего визита к метеориту обнаружилось, что результаты все-таки есть. Явно потребовалось какое-то время, чтобы переварить их и даже частично перевести. Но именно так я впервые выбрался за пределы орбиты Луны и даже намного дальше.

- Путешествие на метеорите снов! - вмешался Фрэнкли. - Хм! Так это и есть, что ли, твой метод?

- Нет, - ответил Рэймер. - Нет, если ты спрашиваешь, так ли я добыл сведения об Эмберю, которые использовал в своей повести (33). Но, думаю, мне и в самом деле удалось проникнуть в прошлое метеорита; хотя подобные средства передвижения практически не предоставляют указаний на место или время, которые можно связать со временем и местом, где пребывает сновидец. До конца того семестра мне являлись и до сих пор иногда являются во сне очень странные видения или переживания, зачастую тягостные и тревожные. Некоторые напрочь лишены картинки, они-то и были хуже всего. Вес, к примеру. Просто Вес с большой буквы "В": настоящий кошмар. Но этот вес, вы понимаете, давил не на меня: это было восприятие практически беспредельного давления, которое я разделил с камнем (34). И еще Скорость. Господи, проснуться от такого сна - это как на скорости сто миль в секунду врезаться в стену, пусть это всего лишь стена света и воздуха в твоей собственной спальне! Или, скорее, все равно что знать об этом.

И Огонь! Даже описать не могу. Пламя как элемент: огонь, что не пожирает, но является условием или образом существования материи. Но я успел увидеть и ослепительное пламя - и это происходило на самом деле. В одном коротком видении я, надо думать, уловил, как метеорит врезался в нашу атмосферу: всего за несколько мучительных секунд пламя превратило гору в булыжник. Но поверх этих переживаний или в промежутках между ними я знал бесконечность, просвечивавшую сквозь все остальное. Эти слова, наверное, слишком эмоциональны и недостаточно точны. Я имею в виду Протяженность с большой буквы "П", приложенную ко времени; продолжительность за пределами, поставленными смертной плоти. В таком сне вы узнаете, что такое эоны ожидания и давления.

Лежать в основании континента, бессчетные века поддерживая неисчислимые тонны камня в ожидании

[стр.183]

взрыва или удара, сотрясающего весь мир, - местами в нашей вселенной это дело совершенно обычное. Много где "свободной воли", как мы ее понимаем, мало или вообще нет. И хотя такие события ужасающи и по масштабу огромны, они могут быть относительно просты в своем плане, так что катастрофы (как мы могли бы их назвать), внезапные перевороты, завершающие продолжительные повторяющиеся циклы подвижек, "неизбежны": настоящее предвосхищает будущее практически полностью. Воспринимающий, но пассивный разум может предвидеть грядущее разрушение за бездну времени.

Все это удручало меня. Не этого я хотел, или, по крайней мере, не на это я надеялся. Во всяком случае, я понял, что смертному придется потратить слишком большую часть жизни, чтобы приспособиться к таким средствам перемещения, чтобы научиться пользоваться ими как надо, то есть - выборочно, по своему усмотрению. Я сдался. Безусловно, достигни я хоть какой-то степени контроля, мой разум не был бы уже ограничен конкретным средством транспортировки - то есть, конкретным сгустком материи. Бодрствующий разум не ограничен своими воспоминаниями, наследственностью или органами чувств своего естественного носителя - тела: сознание использует тело как платформу, с которой обозревает окрестности. Так что, возможно, сознание смогло бы воспользоваться и другим носителем, подчинив его себе: тогда сознание бы каким-нибудь образом увидело и то место, откуда (допустим) прибыл метеорит, или те места, которые метеорит миновал во время своего путешествия. Но такая вторичная передача наблюдений непременно была бы гораздо более трудной, чем первичная, гораздо менее четкой и результативной.

Потому я с новым пылом обратился к осознанию снов, пытаясь забраться все глубже и глубже. Я занимался всеми снами, снами как таковыми, но все больше и больше внимания я уделял тем сновидениям, которые в наименьшей степени были связаны с непосредственным раздражением органов чувств. Естественно, время от времени я, как и большинство людей, видел сновидения, которые были связаны друг с другом на более-менее рациональном уровне, и даже один-два повторяющихся сна. Я также - и в этом нет ничего необычного - запоминал фрагменты снов, которые, казалось, обладали "значимостью" или несли в себе чувство, которое бодрствующий разум не мог связать с сохранившимися в памяти сценами (35). Я вовсе не был уверен, что этим смыслом сон наделяют скрытые символы или мифологическая значимость; или, по крайней мере, я не думал и не думаю, будто это верно применительно к большинству подобных сновидений. По мне, многие из этих "значимых обрывков" больше всего походили на разрозненные страницы, вырванные из книги наугад.

- Но ты все равно не избежал из когтей Руфуса, правда ведь? - спросил Гилдфорд. - Ему что целая книга, что страница - он с радостью возьмется за анализ.

[стр. 184]

- Смотря, что за содержание, - ответил Рэймер. - Но я вернусь к своему рассказу. Поскольку около того времени произошло нечто, имевшее решающее значение. Это событие, как видится, заставило меня прекратить все прочие попытки и эксперименты; но я не думаю, будто мои усилия остались без награды. Думаю, они сильно приблизили, скажем так, катастрофу.

- Ну же, рассказывай! Что это было? - спросил Долбир. Он перестал храпеть и сел прямо.

- Больше всего это было похоже на внезапное пробуждение, - промолвил Рэймер.

С минуту он молчал, откинувшись в кресле и уставившись в потолок.

 

- Представьте, что чрезвычайно продолжительное, внятное и захватывающее сновидение, - произнес он наконец, - прервано, скажем, взрывом в доме: удар по телу, темные занавески внезапно отброшены, и глаза бьет слепящий свет. В результате вы рывком возвращаетесь к бодрствованию, и вам надо заново осознать окружающее и происходящее, в то время как вы еще какое-то время испытываете потрясение и охвачены чувствами, пережитыми во сне: как будто вы выпадаете из одного мира в другой, где вы когда-то были, но о котором успели забыть. Вот так оно и было - но только наоборот; и осознание происходило медленней.

Я лежал в постели, но бодрствовал - и вдруг провалился в сон, так же внезапно и резко, как проснулся от взрыва человек из моего примера. Сквозь несколько уровней и водоворот образов и событий я ухнул прямиком в осмысленное видение, сохранившееся в памяти. Я мог бы воскресить в памяти любой из его фрагментов. Во всяком случае, я помню, что, находясь "там", мне было легче припомнить эти сны, чем, находясь "здесь", припомнить длинную череду событий бодрствования. И память об этом сне не поблекла после пробуждения - она до сих пор со мной. Яркость воспоминаний упала до нормального уровня, примерно до уровня воспоминаний о бодрствовании; из нее кое-что выпало: пробелы знаменуют отсутствие интереса, некоторые переходы вырезаны и прочая. Но мои воспоминания о снах уже не таковы, каковы они почти всегда были раньше: это уже не обрывки, не картинки размером с поле зрения неподвижных глаз, за пределом которых - темнота. Они обширны, протяженны и глубоки. С тех пор мне являлось много других видений, и со времен того, первого сна я накопил изрядное количество воспоминаний о серьезных, свободных снах, моих "глубоких снах".

- Сколько хлама! - произнес Лаудэм.

- Я говорил о серьезных снах, - сказал Рэймер. - Конечно, я не могу, не хочу и не пытался припомнить всю неразбериху несущественного, тот вздор, с которым возятся психоаналитики,

[стр. 185]

поскольку у них практически ничего больше нет, - точно так же как вы не пытаетесь держать в памяти почеркушки на промокашке, беседы обо всем и ни о чем или пустые фантазии.

- Докуда ты углубился? - спросил Лаудэм.

- До начала, - ответил Рэймер.

- И когда это было?

- А! Это смотря, что понимать под словом "когда", - сказал Рэймер. - Редко есть на что опереться, когда пытаешься установить взаимную хронологию времени бодрствования и времени сновидений. Время действия многих снова, времена, с которым многие сны связаны, от временной точки, в которой находится тело, отделает значительная дистанция. О каком-нибудь из тех снов можно сказать, что он приснился раньше, чем произошел; или после. Я понятия не имею, насколько далеко в этом смысле я ушел в прошлое, погружаясь, так сказать, в историю вселенной. Но если держаться за время бодрствования, тогда, полагаю, я начал видеть сны лишь после того, как началось мое существование: то есть, когда был сотворен мой разум - или моя душа. Но я сомневаюсь, что какая бы то ни было обычная временная привязка имеет хоть какой-то реальный смысл, если рассматривать данное событие само по себе; и слово "сновИдение" следует прилагать к... гм... занятиям, которым сознание, воплощенное в теле, предается на досуге, не при исполнении. Потому, полагаю, следует сказать, что сны я начал видеть, когда мой разум соединился с телом и вступил во время - году эдак в 1929. Но пятьдесят с лишним лет жизни могут вмещать неопределенной протяженности отрезки опыта, работы или странствий. Мои ранние эксперименты не были необходимы, если не считать того, что они, скорее всего, помогли открыться моей памяти, как я уже говорил. Во сне мой разум уже давно всем этим занимался, и с бОльшим успехом.

 

Рэймер умолк; мы не сводили с него глаз, причем кое-кто смотрел на него с некоторым сомнением. Рэймер рассмеялся.

- Только не воображайте, будто я, как выражаются люди, "хожу во сне". Два эти состояния, сон и бодрствование, по-прежнему различны меж собой. Если бы у вас имелось два дома в совершенно разных местах, скажем, в Африке и Норвегии, вряд ли бы вы испытывали сомнения насчет того, в котором из них сейчас находитесь, даже если бы позабыли, как вас туда занесло. Нет, в самом худшем случае меня всего лишь можно уподобить человеку, который настолько увлечен захватывающей книгой, что, занимаясь обычными делами, только о ней и думает. Но эта "увлеченность" может пройти сама, от нее можно избавиться - точно так же, как в случае с книгой. Если я не хочу думать о своих снах, мне нет нужды это делать - точно так же я могу думать или не думать о какой-то книге, хотеть или не хотеть перечитать ее.

- Перечитать, говоришь... Можешь ли ты пожелать сейчас, пока бодрствуешь, вернуться к какому-то конкретному сну, повторить его или посмотреть его продолжение? - спросил Фрэнкли. - И помнишь ли ты свою жизнь наяву, пока видишь сны?

[стр. 186]

- Что до последнего вопроса, - произнес Рэймер, - то ответ будет "да". В той же мере, в какой ты наяву помнишь о своей жизни, пока пишешь рассказ или полностью поглощен чтением. Просто не можешь обратить к ней внимание напрямую. Потому что стоит тебе это сделать, как ты тут же проснешься.

На первый вопрос ответить труднее. Сны на самом деле настолько же разнятся меж собой, как и впечатления бодрствования, и даже сильнее. Они содержат ощущения столь несхожие, как привкус горечи и уяснение логической аргументации; повествования столь различные по продолжительности и настрою, как какой-нибудь вульгарный анекдот Арри и "Илиада"; и картины столь отличные друг от друга, как изображение цветочного лепестка и фотографии взрыва в Атомной зоне, который случился в семидесятые (36) и проделал в Штатах Черную дыру. Сны бывают - или создаются - очень разные. Конечно, чаще всего и лучше всего люди помнят периферийные сны, те, что на верхних уровнях...

- Периферия? Верхние уровни? Что ты хочешь этим сказать? - отрывисто произнес Джонс (37), вмешиваясь, к нашему изумлению, в разговор. - Ты упоминал о нырянии. Когда мы достигаем дна?

- Никогда! - рассмеялся Рэймер. - Не надо воспринимать мои слова чересчур буквально, во всяком случае, буквальности в них, полагаю, столько же, сколько в приставке "под-" слова "подсознание". Боюсь, Джеймс, я недостаточно тщательно продумал свою терминологию; но я ведь пока и не собирался толковать с вами о таких вещах. Меня просто вызвали на ковер. Полагаю, "глубоко" для меня имеет тот же смысл, что и "серьезно" в словосочетании "серьезно заинтересован", а "вниз", "нижний", "верхний" и прочие завелись уже после и только запутывают дело. Конечно, нельзя сказать, будто сны от яви или сон ото сна отделяет какое-то расстояние; это просто возрастание или ослабление концентрации или рассеянности. В одних снах ничто не отвлекает твоего внимания, другие сны помехи превращают в неразбериху, третьи сны - сами по себе помеха. Можно уйти "на глубину" и увязнуть в снах, созданных телом, а можно узреть ясные видения в тонкой дреме, как бы на самой грани пробуждения. Но если я снова заговорю про глубину, вы будете знать, что я имею в виду сны, предельно свободные от помех, насколько это вообще возможно, сны, которым разум уделяет самое пристальное внимание.

Под "периферийными" я имел в виду сны, которые возникает, когда разум забавляется, дурачится от нечего делать - а это дело обычное - или бесцельно перебирает впечатления, предоставленные органами чувств, поскольку он устал, или соскучился, или не в духе, или тревожим посланиями органов чувств, когда его влечение или внимание устремлены на другое; все равно как барабанить пальцами по столу вместо того, чтобы играть на пианино. Впрочем, иные разумы, как видится, помимо этого мало на что способны, наяву ли, во сне.

[стр. 187]

И этот механизм может работать по инерции, вхолостую, даже когда разум не следит за ним. Вы знаете, как это бывает: предаешься часами какому-нибудь монотонному занятию - например, собираешь ежевику, - а потом перед глазами, пока не заснешь, из темноты раз за разом всплывает замысловатый узор колючих ветвей и ягод, даже если мысли устремлены на другое. И сновидение может начаться как раз с такого узора. Вот что я понимаю под словом "периферийный". В эту же категорию попадает и все то, что в основном обязано своим происхождением телу и его окружению: какофония помех, в которой могут участвовать "звуки за сценой", несварение желудка или дырявая грелка.

Спрашивать, можно ли заново увидеть тот или иной сон, - все равно что спрашивать, могу ли я пожелать увидеть (не устроить) завтрашний дождь или пожелать снова проснуться из-за того, что на лужайке дерутся два черных кота. Но если ты имеешь в виду серьезные сны, или видения, тогда это все равно что спросить, не могу ли снова пройтись по дороге в прошлый вторник. Для разума сны - события. Вы можете или могли бы вернуться на то же самое "место" или в то же самое "время" в качестве зрителя (желание вашего бодрствующего разума увидеть во сне что-то конкретное имеет некоторый вес, хотя и не очень большой); но зрителем будете вы-сегодняшний, позднейший: вас по-прежнему как якорь удерживают внутренние часы вашего тела, пусть даже якорная цепь очень длинная. Но здесь имеются различные тонкости: для начала, вы можете пересмотреть ваши воспоминания о предыдущем просмотре; и это ближе всего к тому, чтобы второй раз увидеть тот же самый сон (ближайшая аналогия - перечитывание книги). Далее, мышление и "сочинительство" не прекращают своей работы во снах; и, конечно, вы можете, вернувшись к своей собственной работе, снова взяться за нее - и продолжать придумывать историю, если занимались этим.

- Ну и ну! У нас, выходит, хлопот полон рот, а мы ни о чем таком и не подозреваем, - вмешался Лаудэм. - Значит, даже старина Руфус не такой ленивец, каким кажется. Во всяком случае, благодаря тебе он обзавелся весьма убедительным оправданием. "Всем пока! Я удаляюсь в лабораторию снов проверить, не булькают ли реторты", - и вот уже Руфус храпит в обе носовые завертки.

- Булькающие реторты оставь себе, - произнес Долбир, открывая глаза. - Боюсь, я пока не достиг таких высот, как Майкл, и все еще вожусь с периферийными, как он выражается, снами. Во всяком случае, я только что увидел сон - находясь на стадии мышиной возни, надо думать, по причине помех, которые чинила данная дискуссия, происходившая вокруг моего тела. Приснился мне Рэймер, оснащенный длинным носом Фрэнкли и пытавшийся извлечь виски из бутылки; вылить виски он не мог, потому что у него не было рук, только

[стр. 188]

пара черных крыльев как у черта в подбитой магистерской мантии.

- Своим появлением бутылка отнюдь не обязана данным, почерпнутыми органами чувств в этой комнате, - заметил Лаудэм.

- Как я теперь понимаю психоаналитиков, - промолвил Фрэнкли, поднимаясь и доставая из буфета бутылку. - Тяжело им приходится, должно быть, когда надо отделить сны пациента от злоумышлений его бодрствующего разума!

- Руфус вовсе не загадка, - сказал Лаудэм. - Его в значительной мере объясняет желание выпить. И не думаю, будто у него имеется Цензор {в психологии - психическая деятельность, подавляющая неприемлемые желания до того, как они достигают сознания}, во сне или наяву.

- Хм! Я рад, что я настолько прозрачен, - откликнулся Долбир. - Но не всякий так прост, Арри. Ты даже наяву ходишь в масках. Но однажды они упадут, мой мальчик. И я не удивлюсь, если это случится в скором времени (38).

- Господи! - воскликнул Лаудэм. - Я что, вышел из дому с фальшивой бородой и забыл про нее?

Но в то же мгновение он заметил, как блеснули глаза Долбира, и внезапно умолк.

- Давай дальше, Майкл, и не обращай на них внимания! - вмешался Джереми.

- В самом деле? - спросил Рэймер, рассеянно отхлебывая виски, которое Фрэнкли поставил у локтя Долбира.

- Конечно! - отозвались мы. - Мы укрепили свои силы.

 

- Что же, если серьезно, - продолжал Рэймер, - то, думаю, периферийный материал обычных людей не представляет особого интереса: он ужасно запутан, а распутывать его не стоит труда. Это очень похоже на праздное дурачество бодрствующего разума. Основную разницу я наблюдаю вот в чем: наяву человек дурачится с чувством, а когда он спит, его внимание скорее всего поглощено чем-то другим, так что валять дурака с чувством, толком и расстановкой не получается. Теперь по поводу хлопот разума, Арри: я сказал только, если помнишь, что твоя жизнь может вмещать много работы и событий, которые происходят во снах. Я не думаю, будто обычно дело обстоит именно так. Бывают разумы сами по себе ленивые. Однако даже для энергичного разума сон - это по большей части отдых. Но, конечно, отдых разума - это не забытье, для него невозможное. Самое близкое к беспамятству, на что способен разум, - это бездействие: разум может быть практически пассивен, размышляя о предмете, того достойном, - или о предмете, который представляется того достойным. Или же разум может "взять отпуск" - мы это называем "сменой рода занятий", - то есть, он может углубиться во что-то помимо работы, которую выполняет наяву по необходимости или по обязанности. Если разум от природы обладает каким-то доминирующим интересом или обзавелся им со временем - например, увлекается историей, или языками, или математикой, - то порой он может предаваться любимому занятию, пока

[стр. 189]

старина тело восстанавливает силы. Еще разум может создавать сны, совершенно необязательно - в виде череды картинок. Он может заниматься планированием и расчетами.

Мой разум, как и многие другие, я полагаю, придумывает истории, сочиняет стихи или рисует картинки по мотивам известного ему, если по каким-то причинам в данный момент не испытывает тяги к новым знаниям. Я не удивился бы, узнай я, что все искусство, созданное в состоянии бодрствования, многим обязано такого рода активности (39). Взять хотя бы те сцены, про которые я говорил, - те самые, что возникают перед внутренним взором законченные и неизменные; хотя я думаю, что иные из них - видения реально существующих мест.

И это мощное ощущение скрытого смысла, связанное с фрагментами, что сохранились в памяти: мой опыт, хотя еще далеко не исчерпывающий, с очевидностью подтверждает мою догадку - в той степени, в какой это следует из моих собственных снов. Мои "значимые фрагменты" на самом деле зачастую оказывались отрывками из историй, придуманных на более спокойных уровнях сна, отрывками, сохранившимися в памяти по случайности. Иногда это были обрывки продолжительных видений еще не придуманных вещей.

Если давным-давно вам случилось прочесть или написать историю и забыть про нее, а потом в старом ящике стола вы вдруг находите несколько вырванных из нее страниц, содержащих пассаж, который играл особую роль в повествовании, пусть даже из самого отрывка это не явствует, думаю, вы испытываете схожее ощущение - ощущение скрытой значимости, ускользающих от вас невидимых связей, а часто и сожаление.

- Не мог бы ты привести какие-нибудь примеры? - попросил Джереми.

Рэймер на мгновение задумался.

- Что ж, - произнес он, - почему бы и нет. У меня получилось связать несколько таких фрагментов с историями, из которых они были вырваны. Но трудность заключается в том, что стоит тебе заполучить историю целиком, как ты очень быстро забываешь, какая часть ее была тем самым фрагментом, вырванным из целого. Однако я все еще держу в голове пару таких фрагментов, поскольку лишь недавно вернул их на место; и я до сих пор ощущаю разочарование. Сами истории зачастую не то что бы особенно интересны или хороши, имейте в виду; своим очарованием фрагменты в основном обязаны неоконченности, что часто бывает и с произведениями искусства, созданными наяву. Спящий разум не умнее себя бодрствующего; просто он меньше отвлекается, более собран, более нацелен на использование имеющегося.

Вот один такой фрагмент, интересный исключительно как иллюстрация.

Справа - ряд темных домов, что поднимаются по некрутому склону. На задах у домов за изгородью прячутся огородики или дворики, вдоль которых тянется узкая тропка. Все наводит тоску и погружено в унылую темноту. В окнах ни огонька, не светят ни луна, ни звезды. Герой идет вверх по тропинке без какой-либо особой цели, на душе у него тяжело как у неприкаянного. У самого верха холма до него доносится шум:

[стр. 190]

отворилась или закрылась задняя дверь одного из домов. Он вздрогнул и встревожился. Остановился как вкопанный. Конец фрагмента.

Как по-вашему, что за чувства должен вызывать этот фрагмент?

- Вроде как пытаешься зайти с черного хода, потому что парадное уже закрыто, и слышишь, как дверь запирают перед самым твоим носом? - предположил Лаудэм.

- Догадка не лишена оснований, - со смехом согласился Рэймер. - Но на самом деле это ощущение счастья, от которого выступают слезы. Такой восторг охватывает читателя, когда в полной опасностей истории все вдруг оборачивается к лучшему. Словно счастье сконденсировалось как роса, и его столько, что хватает даже на несколько часов бодрствования, а потом, вспоминая этот сон на протяжении многих лет, каждый раз снова чувствуешь себя счастливым, хотя со временем это ощущение ослабевает.

Все, что мой разум мог уяснить наяву, так это то, что картинка мрачная. Она напомнила мне несколько стоящих в ряд домов по соседству с тем местом, где я жил маленьким мальчиком, - или, скорее, я связал эту картинку со своими детскими воспоминаниями, вопреки некоторым несовпадениям. Но это не объясняло ощущения радости. И, кстати, если бы это были те самые дома из моего детства, то почти в самом конце подъема должна была быть колонка. Я вставил ее в картинку и теперь вижу ее темный силуэт. Но в самом раннем воспоминании, в изначальной версии колонки не было. В этой сцене я был единственным "им" в том смысле, в каком человек (я в частности) отождествляет себя с тем или иным персонажем повествования, в особенности если речь идет о точке зрения. Сцена подана более или менее с точки зрения героя, хотя я как постановщик был у него за спиной и над его головой - пока он не остановился. Я занял его место в момент эмоционального напряжения.

Теперь я знаю историю, откуда взялась эта сцена; она не особо интересна. Надо думать, я сочинил эту историю давным-давно (40), где-нибудь в пятидесятые; тогда я и наяву писал много в том же роде. Не стану докучать вам этой повестью: у нее длинный и запутанный сюжет (41), в основном завязанный на Шестилетнюю войну; но этот сюжет не отличался оригинальностью и сам по себе был не особенно хорош. Для нас здесь важно то, что сцена непосредственно предшествует встрече влюбленных, на которую не надеялись ни мужчина, ни женщина. Услышав шум, герой остановился, его охватило предчувствие - сейчас что-то произойдет. Героиня вышла в открытую дверь, но герой не узнал ее, пока она не заговорила с ним около калитки. Если бы он не остановился, они бы не встретились тогда - и, может, уже не встретились бы никогда. Сюжет, конечно, объясняет, как оба персонажа оказались в этом месте, где раньше никогда не были; но сейчас это не имеет значения. Интерес заключается вот в чем: сохранившийся в памяти фрагмент по какой-то причине обрывается на том, что отворяется

[стр. 191]

дверь и герой останавливается, но чувство, сохранившееся от этого эпизода, обязано своим происхождением дальнейшему ходу событий, пусть даже следующая сцена в памяти не удержалась. Однако если говорить о чувствах, связанных с дальнейшим развитием сюжета (конец там, кстати, отнюдь не счастливый), то они следа не оставили.

Вот такие дела. Не такая уж и захватывающая история, зато наводит на мысли. Хотите еще пример?

Долбир громко всхрапнул.

- Вы его только послушайте! - воскликнул Лаудэм. - Надо думать, он тебя как следует проанализировал и больше не хочет, чтобы твои юношеские творения прерывали его дрему.

- Ох, Рэймер, рассказывай уже! - вмешался Джереми. - Давай!

- Это твой вечер, и мы сами напросились, - поддержал его Гилдфорд. - Вперед!

- Что ж, вот другая картинка, - произнес Рэймер. - Небольшая славная комнатка: огонь, множество книг, большой стол; лампа струит золотистый свет. Герой сидит за столом. Точка зрения сновидца расположена чуть выше головы сидящего, а внимание сновидца сконцентрировано на круге света, но на краю поля зрения, впереди, смутно виднеются какие-то люди: они двигаются, берут с полок книги, читают, устроившись в уголке. Герой смотрит в открытую книгу рядом со своей левой рукой и делает пометки. Общее ощущение увлеченности и спокойствия. Герой делает паузу и смотрит перед собой словно в раздумье, двигая черенок трубки между зубами. Он переворачивает страницу книги и видит все в новом свете, делает открытие; но тут фрагмент обрывается.

Что скажете на это?

- Он разгадал акростих с помощью словаря? - предположил Фрэнкли.

- Чувство - мальчишество, затаенное библиофильское торжество? - высказался Лаудэм.

- Нет! - отозвался Рэймер. - Хотя у тебя "тепло", Арри. На самом деле эмоция, связанная с этим фрагментом, - тревога, с тяжелым похмельем, которое не покидает тебя и после пробуждения, ноющая боль потери, такая же горькая, как в детстве, когда ломалось или терялось что-нибудь ценное.

- Итак, читатели-новички возвращаются к первой главе, - сказал Лаудэм. - В чем дело?

- По сравнению с первым случаем этот куда менее банален, так что я войду в кое-какие детали, - продолжал Рэймер. - Герой - библиотекарь в небольшом университете. Комната - его рабочий кабинет, весьма уютный, и сквозь стеклянную стену кабинета можно наблюдать за главным залом библиотеки. Библиотекарь ощущал прилив энтузиазма, потому что несколько лет тому назад местный магнат оставил университету великолепную коллекцию

[стр. 192]

книг и бОльшую часть своего состояния на содержание и обогащение этой коллекции. Значение университетской библиотеки равно как и самого библиотекаря возросли, а как куратору подаренной коллекции ему полагалось щедрое жалование. После множества проволочек было достроено новое крыло, куда перенесли книги, и вот библиотекарь уже некоторое время заново пересматривает наиболее интересные единицы хранения. Книга слева от него - фолиант, составленный из фрагментов манускриптов, переплетенных вместе, вероятно, в шестнадцатом веке каким-то коллекционером или воришкой.

В том кусочке сна, что я запомнил, я знал, что могу прочесть страницу, прежде чем герой перевернет ее, и что написана она не по-английски; но больше ничего я припомнить не мог, кроме того, что я - или библиотекарь - был в восторге. На самом деле этот лист - уникальный фрагмент манускрипта на очень раннем валлийском, еще до Гальфрида (42), и говорилось там о смерти Артура.

Герой перевернул страницу, чтобы посмотреть на оборот листа, - и обнаружил, что между этим листом и следующим вложен документ. Оказалось, что это завещание жертвователя. Этот сборник фрагментов был одним из последних приобретений магната, купленным как раз накануне его кончины. И вложенное в сборник завещание датировано почти двумя годами позднее завещания, которое было в итоге утверждено и приведено в исполнение. Более позднее завещание было написно по всей форме и заверено, и в нем ничего не говорилось про университет, но указывалось, что книги должны быть проданы по одной, а вырученные средства следует направить на создание кафедры упрощенного английского в Лондоне, в то время как остальная часть состояния отходила к племяннику, в предыдущем завещании обойденному.

Библиотекарь знал магната и бывал у него в гостях: помогал каталогизировать коллекцию. Он увидел, что это, позднейшее завещание засвидетельствовали двое старых слуг, которые лишь ненадолго пережили своего хозяина. Чувства библиотекаря нетрудно понять: библиотекарь гордился библиотекой, он был ученый, он любил настоящий, а не упрощенный английский, он был отец семейства; но библиотекарь также был и честным человеком. Он знал, что жертвователь сильно невзлюбил нового проректора университета; вдобавок племянник был ближайшим родственником покойного и жил в бедности.

- И что же библиотекарь сделал с завещанием? - спросил Джереми.

- По зрелом размышлении он решил, что будет лучше упрятать его в старый дубовый сундук? - предположил Лаудэм.

- Не знаю, - сказал Рэймер. - Конечно, скрыть завещание было бы нетрудно и скорее всего вполне безопасно. Но я обнаружил, что так и не закончил этот рассказ, хотя вариантов продолжения можно придумать множество. Под конец у меня оформились одна-две сырых идеи, толком не проработанные: конец остался в подвешенном состоянии. Первая заключалась в том, что библиотекарь отправился

[стр. 193]

к проректору, который принялся умолять библиотекаря, чтобы тот сохранил свое открытие в тайне; библиотекарь поддался на уговоры, а позднее сам проректор его этим и шантажировал. Но этот вариант меня явно не устроил, или я потерял интерес ко всей истории за пределами описанной ситуации. В то время я бросал незаконченными множество таких побасенок.

Как видите, особыми достоинствами эти истории не блистают. Но они хорошо иллюстрируют одно-два положения касательно фрагментарных воспоминаний и сочинения историй во сне. Потому что это, конечно, не писательство, а что-то вроде постановки драмы.

- Эльфийская драма (43), - вставил Джереми. - Про это есть что-то...

Но мы уже однажды выслушали доклад Джереми на эту тему.

- Слово Рэймеру! - закричали мы.

- Как бы то ни было, - продолжал Рэймер, - история целиком, как она рассказана, становится видимой и слышимой, причем создатель истории находится внутри ее, хотя он может занять и какую-нибудь странную точку зрения (обычно где-нибудь наверху), если только не захочет поучаствовать в происходящем - что он волен сделать в любой момент. Картинки кажутся реальностью, но они не таковы; и придумывание истории не сводится к воссозданию "среза жизни": история может быть подана в виде избранных сцен, как бы сгущена (как в обычной драме). Кроме того, если вы продолжаете работать над историей или просто пересматриваете ее, можно проглядывать ее эпизоды в любом порядке и на любой скорости (как тогда, когда перечитываешь книгу или перебираешь в памяти ее содержание). Я думаю, это причина - хотя и не единственная - того, почему память о таких снах, когда хоть что-то удается запомнить, зачастую столь запутанная и нестойкая. Сновидец, конечно, осознает, что он автор и постановщик; по крайней мере, пока он работает во сне; но он может гораздо глубже уйти в работу, чем бодрствующий в состоянии увлечься книгой или пьесой, которую он пишет или читает; сновидец может ощущать эмоции с огромной силой, порой в избытке, поскольку их градус возрастает благодаря восторгу сочинительства, соединенному с восторгом актера; и в памяти эти чувства могут стать еще сильнее, будучи отделены от звуков и сцен, которые бы объяснили их.

Те случаи, которые я привел, лишены всякого символизма. Просто ситуации, связанные с теми или иными эмоциями. Не могу много сказать о символической или мифологической значимости. Естественно, и то, и другое присутствует. И я могу только отодвинуть их на предыдущую стадию. Потому что сновидец может работать над мифом или над волшебной сказкой точно так же, как он может работать над повестушкой. Я поступал и поступаю именно так. И при работе с более полным, так сказать, текстом, отдельные сцены зачастую понять гораздо проще и функции символов яснее - но финальное разрешение ускользает.

В книгах встречаются описания хороших снов явно того сорта, какой я имею в виду. Мои собственные были не так хороши:

[стр. 194]

я про те, которые я мог припомнить и наяву; это всего лишь значимые обрывки, чаще - статичные картины, редко - драматические и обычно без персонажей в человеческом обличии (44). Хотя иногда моя память сохраняет важные слова или предложения безо всякого фона, к примеру "у меня полно верных средств". Это изречение представляется мудрым и удачным. Только я пока не знаю почему.

Вот еще кое-какие из моих фрагментов в том же роде: пустой трон на вершине горы. Или Зеленая Волна, с белым гребнем, вся в бороздах, формой напоминающая раковину, но огромная, нависшая над зелеными полями, а то и над лесом; этот сон я видел не единожды (45). Несколько раз я видел бескрайнюю равнину, лежащую у подножья крутого гребня, на котором я стоял; бескрайнее небо стояло передо мной как вертикальная стена, а не изгибалось подобно своду, и по всему небу горели звезды, расположенные едва ли не геометрически. Это предзнаменование или знак катастрофы. Иногда по небу пролетает что-то темное, но понять это можно лишь по тому, что по ходу движения этой тени гаснут звезды. Еще есть высокая круглая серая башня над обрывом. Моря не видно, оно слишком далеко внизу, безмерно далеко; но его запах висит в воздухе. И снова и снова, на разных стадиях роста, в разных сочетаниях света и тени - три высоких стройных дерева, растущих бок о бок на зеленом взгорке и окруженных золотисто-голубым сиянием.

- И каково их значение, как ты думаешь? - спросил Фрэнкли.

- У меня ушло столько времени - слишком много времени! - на разъяснение крохотной истории библиотекаря, - сказал Рэймер. - Не стану я сегодня начинать ни единой легенды из необъятных и разветвленных космогоний, к которым относятся эти сцены.

- И про Зеленую Волну не расскажешь? - спросил Лаудэм (46); но Рэймер не ответил ему.

- Священные Древа - это религиозный символизм? - спросил Джереми.

- Лишь в той мере, в какой мифологично все сущее; опосредованно. Но иногда видишь и используешь символы откровенно религиозные, и нечто большее, нежели символы. Во снах можно молиться или славословить. Думаю, что подобное иногда происходит со мной, но эти состояния или действия не сохраняются в памяти, и возвращаться в такие моменты не возвращаешься. Это не то чтобы сны. Это нечто третье, совсем иное, здесь якорем нам служит не Тело, и такие вещи отличаются от снов сильнее, нежели Сон отличается от Яви.

Сновидение не есть Смерть. Сознание неподвижно, и, как я говорил, его якорь - тело. Сознание всегда пребывает в теле, насколько оно вообще может находиться в

[с. 195]

чем-либо. И, таким образом, Сознание пребывает во Времени и Пространстве - учитывает их. Так и должно быть. Но большинство из вас согласится, что план, по всей видимости, поменялся; и похоже на то, что в качестве лекарства нам прописали дозу чего-то еще более возвышенного, более трудного. Заметьте, я толкую исключительно об уклоне в сторону обучения и видения, а не о морали, скажем. Но без якоря было бы донельзя неприкаянно. Может статься, при поддержке более сильных и мудрых это было бы божественно; но без них странник может исполниться горечи и одиночества. Бесплотный метеорит, во тьме взыскующий мира, куда он мог бы упасть. Осмелюсь сказать, многим из нас не избежать одиночества Холода, прежде чем мы возвратимся.

Но временами из некоего места за пределами страны сновидений нисходит блаженство: оно пронизывает все уровни, озаряет все сцены, через которые разум возвращается к бодрствованию, и так изливается в обыденную жизнь. Его хватает надолго, но в этом мире невечно и оно, и даже память бессильна достигнуть его истока. Зачастую мы приписываем это блаженство картинкам на полях, лучащихся его светом, картинам, которые мы видим на пути к пробуждению. Однако гора на дальнем севере, освещенная медлительным закатом, - не Солнце.

Но, как я уже говорил, Сон - это в основном время отдыха. Почти всегда разум в это время пассивен, к примеру - ничего не придумывает. Он внимательно изучает то, что предстает перед ним, из каких бы источников оно ни явилось, причем степень интереса, если так можно выразиться, варьирует. На самом деле разуму не то чтобы особо интересны новости по части пищеварения и секса, которые поставляет ему тело.

- Ты сказал "то, что предстает перед ним"? - перебил Рэймера Фрэнкли. - Ты хочешь сказать, что некоторые сцены приходят извне, их показывают?

- Да. К примеру, я кое-как научился пользоваться другими средствами передвижения; и во сне я занимался этим все чаще, а получалось у меня все лучше и лучше. Точно также и другие разумы могут обходиться со мной. Я не думаю, что непременно замечу, если кто-то использует меня для отдыха; я имею в виду, что это вовсе необязательно повлияет на меня или окажется помехой; но когда другие разумы так делают и вступают со мной в контакт, мой разум может их использовать. Два таких разума не рассказывают друг другу историй, даже если они знают о контакте. Просто, соприкоснувшись, они могут учиться друг у друга* (47). И потом,

 

* См. дискуссию, посвященную этой теме, на следующую, 62-ую Ночь. Н.Г. [Отчет об этой встрече сохранился лишь частично; далее следует единственный фрагмент, который может иметь отношение к данному примечанию: "- Но как сновидцу различить их? - произнес Рэймер. - Ну, мне представляется, что {продолжение сноски в конце след. страницы}

 

[с. 196]

странствующему разуму (если он хоть чем-то похож на мой) будет гораздо интереснее посмотреть на то, что известно другому, а не пытаться объяснять новому знакомому то, что известно ему самому.

- Если бы клуб "Мнение" мог собраться во сне, наверняка бы обнаружилось, что все шиворот-навыворот, - заметил Лаудэм.

- А что за разумы навещают тебя? - спросил Джереми. - Призраки?

- Ну да, конечно, призраки, - ответил Рэймер. - Однако не духи умерших людей; не в моем случае, насколько мне известно. Что мне еще добавить? Разве что иные из них, кажется, знают о том, что происходит очень далеко отсюда. Но нельзя сказать, что такое общение - обычное для меня дело, по крайней мере я редко бываю осведомлен о подобном контакте.

- А не являются ли иные из гостей злоумышленниками? - спросил Джереми. - Не нападают ли на тебя во сне разумы, исполненные злобы?

- Думаю, что так бывает, - отвечал Рэймер. - Они всегда начеку, во сне ли, наяву. Но они чаще прибегают к обману, нежели к насилию. Я не думаю, будто во сне они особенно деятельны. Возможно, во сне они даже менее активны, чем наяву. Мне представляется, что им проще добраться до нас, когда мы бодрствуем и потому отвлечены и меньше осознаем себя. Тело - великолепный рычаг для опосредованного воздействия на разум, а глубокие сны слишком далеки от его помех. Как бы то ни было, у меня мало опыта такого рода - и слава Богу! Но иногда бывает, пугаешься... чего-то вроде стука в дверь: описание неточное, но придется

 

{продолжение сноски с предыдущей страницы} основные категории - это Восприятие (вольные сны), Сочинительство и Работа, а также Чтение. Все категории по характеру отличаются друг от друга, и, как правило, по ходу дела перепутать их невозможно; однако бодрствующее сознание может по ошибке отнести обрывочные воспоминания не туда. Категории, конечно, можно разбить на подкатегории. К примеру, Восприятие может быть просмотром и посещением сцен, имевших место в действительности, а может быть видением, в котором тебе наносит визит другой разум или дух. Чтение может быть просто просмотром записей о пережитом, времяпровождением в библиотеке разума; или это может быть восприятие из вторых рук посредством просмотра записей о событиях, сохранившихся в других разумах. Здесь, конечно, есть некий риск. Может получиться так, что ты изучаешь некий разум, полагая, будто исследуешь подлинное свидетельство (запись, не противоречащую себе самой по части того, что является внешним по отношению к обоим разумам), а на самом деле это произведение другого разума, выдумка. Во вселенной есть место и обману, зачастую - весьма изобретательному. Я вот что хочу сказать: для того, чтобы выдать обман за подлинное свидетельство, специально фабрикуются в высшей степени убедительные вымыслы, предназначенные для других разумов. Это делается к Выбытку рода людского. Если люди и без того склоняются к лжи или отказались от стражей, они могут прочесть нечто весьма пагубное. Что, насколько можно судить, и происходит в действительности".]

 

[с. 197]

довольствоваться им. По-моему, это один из источников безумного страха, страха, который вроде бы не имеет никакого отношения к отложившемуся в памяти сну - или этот страх слишком силен и не соответствует ситуации.

В этом отношении я ничуть не лучше других, потому что страх, настигнув меня, обычно производит нечто вроде снотрясения и то, что вызвало страх, стирается из памяти. Но еще бывают сны, которые нельзя целиком перевести в картинку со звуком. Я могу описать их лишь посредством схожих ощущений: например, заработаешься в одиночку, допоздна, совершенно уйдешь в себя; какой-то шум или даже еле уловимый шорох - и ты вздрагиваешь; по телу бегут мурашки, становится ужасно не по себе, тревожно, понимаешь, что ты один и что стены, которые отделяют тебя от Ночи, такие тонкие.

Произошедшее можно трактовать по-разному. Однако в такой ситуации (или в таком месте) разум иногда со всей отчетливостью осознает, что вовне - Ночь, в которой рыщет враг; и что этот враг пытается пробраться внутрь. Но никаких стен нет, - мрачно продолжал Рэймер. - Душа до ужаса беззащитна - стоит ей заметить свою уязвимость, стоит чему-то чуждому указать душе на ее беззаступность. У души нет доспехов, только само ее естество. Но есть и страж.

Он, кажется, командует спешно отступать. Глупец может ослушаться, я полагаю. Можно оттолкнуть стража. И можно оказаться в таком состояние, когда Страх притягивает тебя. Но я не могу такого вообразить. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

 

- О! - произнес Джереми. - Только не останавливайся! После метеорита в основном шли отступления. Тут я больше всех виноват. Будешь дальше рассказывать?

- Я с удовольствием, если Клуб это вынесет. Еще чуть-чуть. Я имел в виду только то, что предпочел бы вернуться к видениям и странствиям. Что ж, если не говорить об опасностях - с ними я сталкивался нечасто и размышлял о них мало, - то, как ни странно, контакты порой стимулируют или даже прививают то, что называется "интересами". Скажем, вы можете серьезно заинтересоваться Китаем благодаря общению с китайцем, в особенности если вы близко узнали его самого и его разум.

- Тебе случилось отправиться в какой-нибудь Небесный Китай? - спросил Фрэнкли. - Или еще в какое-нибудь место поинтереснее твоих придуманных историй - что-нибудь вроде Эмберю?

- Отправляться я никуда не отправлялся, - отвечал Рэймер, - как я пытался объяснить. Но, полагаю, можно сказать, что я побывал в разных местах, и я до сих пор занят тем, что пытаюсь рассортировать свои наблюдения. Если ты имеешь в виду

[с. 198]

места не на Земле, а другие небесные тела, то да, я видел несколько мест помимо Эмберю через посредство либо других разумов, либо транспортных средств и записей; возможно - при помощи света*. Да, мне случилось побывать в нескольких странных местах.

То, про которое я вам рассказывал, - Зеленый Эмберю (48). Там существует своеобразная органическая жизнь, разнообразная, но здоровая и долгоживущая; когда я впервые провалился в сон, я попал как раз туда. Теперь кажется, что это случилось давным-давно. Это видение все еще свежо - или было таковым до прошлой недели, - Рэймер вздохнул. - Почему-то я больше не могу припомнить оригинал; не когда бодрствую. Мне подумалось, что стоит подробно записать эти воспоминания, пересказать их наяву, в терминах бодрствования, как они расплываются, стираются в памяти яви, превращаются в палимпсест. Невозможно сохранить их и так, и эдак. Либо надо терпеть и мучиться из-за того, что не можешь поделиться тем, чем страстно желаешь поделиться, либо остается довольствоваться переводом. Я сделал для вас это описание, и теперь это все, что у меня осталось, если не считать слабых признаков жизни и еле различимых следов того, что скрыто под спудом - видение Эмберю!

- То же самое можно сказать и про Эллор. Эллор! - прошептал Рэймер. - Эллор Эшуризель! Я однажды со всем старанием изобразил его при помощи слов, и теперь это всего лишь слова. Необъятная серебристая равнина, вся в изысканных узорах; стройные утесы и витые холмы. Целый мир, исполненный красоты, созданный мыслью не одного, но согласием многих; хотя среди всех его форм не было ничего, что напоминало бы об "органической жизнью"., как мы выражаемся Там "неживая природа" была упорядоченной, симметричной, ладной, притом что утонченность ее мягких переливов и раздумий уходила за пределы моего понимания: сад, рай воды, металла, камня, подобный узору, образованному переплетением разветвленных семейств цветов. Эшуризель! Синий, белый, серебристый, серый, что, рдея, сгущается в глубокий пурпур, - вот его лейтмотивы, среди которых алая вспышка была подобна апокалиптическому видению самой сути Красного, а золотистый отблеск был как слава Солнца. Звучала там и музыка. Ибо там струилось множество потоков, обильных водой, - или подобием воды, более дивным, не столь своевольным, более искушенным в

 

* Джонс говорит, что Рэймер объяснял так: "Я считаю, что раз в вольном сне видишь не глазами, то это видение не подвластно законам оптики. Но можно использовать свет точно так же, как и любой другой способ существования материи. Сознание, так сказать, способно путешествовать против течения, поскольку оно в состоянии добраться до ранних записей чужих архивов. Но это представляется утомительным и требует огромной энергии и желания. Часто таким заниматься не станешь; невозможно также забраться бесконечно далеко во Времени и Пространстве". Н.Г.

 

[с. 199]

волшебстве света и в создании бесчисленных звуков. Там огромный водопад Ошюль-кюллёш низвергался с высоты трех сотен шагов словно последовательность нот и аккордов - ныне я слышу лишь слабые отголоски. Думаю, там живут эн-келадим (49).

- Эн-келадим? - вполголоса переспросил Джереми. - Кто это?

Рэймер не отвечал, глядя в огонь. После паузы он продолжал:

- Был и другой мир, еще дальше: его я навестил позднее. Не стану длить свой рассказ. Я надеюсь снова взглянуть на золотой Минал-зидар и дольше пробыть там, где нерушимо царят безмолвие и тишь. Этот небольшой мир - целиком единая идеальная форма, мир законченный и доведенный до совершенства, непреходящий во Времени, исполненный покоя, драгоценность, слово, ставшее зримым, созерцание и преклонение, воплощенные в материальной форме, мир, что создал неведомый мне разум, исполненный благоговения.

- Где же Минал-зидар? - тихо спросил Джереми.

Рэймер поднял взгляд.

- Я не знаю ни "где", ни "когда", - ответил он. - Странствующее сознание, кажется, не особенно интересуется такими деталями или забывает узнать, будучи поглощено созерцанием. Так что мне почти нечего добавить. Я не поднимал глаз к небу Минал-зидар. Видишь ли, если смотреть в лицо, озаренное созерцанием великой красоты или святости, то долго не сможешь оторваться от него, даже если ты и сам достаточно велик (или достаточно самонадеян) и полагаешь, будто мог бы обратиться к созерцанию и сам. Отраженная красота, подобно отраженному свету, наделена особым очарованием - а то, полагаю, нас бы и не сотворили.

Однако вроде бы на Эллоре в небе горели огни, которые мы бы назвали звездами, а не солнцами или лунами, и, тем не менее, многие их них были намного больше и ярче любых здешних звезд. Я не астроном и потому не знаю, что это значит. Полагаю только, что это где-то далеко, за Полями Арбола (50).

- Поля Арбола? - произнес Лаудэм. - Кажется, я где-то уже это слышал. Где ты берешь эти названия? На каком они языке? Вот что мне по-настоящему интересно, интереснее, чем геометрия и пейзаж. Если однажды на мою долю выпадет то, что случилось с тобой, я попытаю удачу по части языковой истории (51).

- "Арбол" - это Солнце на старосолярном, - ответил Джереми (52). - Ты хочешь сказать, Рэймер, что можешь добраться до старосолярного и что Льюис* не придумал эти слова?

 

* Это отсылка к "За пределы безмолвной планеты" и "Переландре": какое-то время тому назад мы все их прочли по настоянию Джереми (пока он {продолжение сноски в конце след. страницы}

 

[с. 200]

- До старосолярного? - отозвался Рэймер. - Да нет. Хотя "Поля Арбола" - это, конечно, цитата из Льюиса. Что до прочих названий, это дело другое. В моем уме они связаны с местами и видениями столь же прочно, сколь в ваших умах связаны "хлеб" и Хлеб. Но, мыслю, мои названия "мои" в том смысле, в каком "хлеб" мне не принадлежит*.

Осмелюсь сказать вот что: тут все зависит от личных вкусов и талантов, но хоть я и филолог, думаю, что выучить чужие языки в вольном сне или видении мне стоило бы немалого труда. Конечно, учиться во снах можно; но когда в подлинном видении сталкиваешься с чем-то новым, ты ни с кем не разговариваешь или тебе это не требуется: если встречаешь чужой разум, нет нужды идти окольным путем, чтобы воспринять его. Явись мне в видении какой-нибудь чужой народ и даже услышь я их речь, смысл сказанного заглушил бы или затуманил восприятие звуков незнакомого языка; и если бы по пробуждении я помнил, о чем шла речь, и попытался бы пересказать услышанное, говорил бы я по-английски.

- Но на имена как таковые, имена собственные это не распространяется, так? - спросил Лаудэм.

- Нет, распространяется, - ответил Рэймер. - Голос может произнести "Эллор", но мне надо уловить в чужом сознании отблеск видения этого места. Даже если голос произносит "хлеб" или "вода", используя имена нарицательные, то, скорее всего, в качестве ядра аморфного образования (включающего вкусы и запахи) мне явятся конкретные образы булки, или ручейка, или стакана, наполненного прозрачной жидкостью.

Я бы сказал, что ты, Арри, более одарен фонетически и более чувствителен к звукам, нежели я, но, по-моему, даже тебе пришлось бы туго, попытайся ты в таких снах удержать в памяти звуковой облик иноязычных слов, да так,

 

{продолжение сноски с предыдущей страницы} пока он писал свою книгу "Придуманные страны". См. примечание к Ночи 60-ой, стр. 164. Джереми был поклонником Школы-паба (как он сам окрестил эту компанию), и вскоре после того, как он стал лектором, он прочел серию лекций под таким названием. От подобного заглавия старый профессор Джонатан Гау оторопел и пришел в ажитацию; и Дж. предложил изменить название на "Льюис и Каролус" {аллюзия на имя-псевдоним Льюиса Кэррола (настоящее имя - Чарльз Лютвидж Доджсон), который из своего имени "Чарльз" через его латинскую форму "Каролус" (германское "Карл") сделал фамилию Carroll, а из "Лютвиджа" - "Льюис"}, или на "Оксфордское зазеркалье", или на "Джек и бобовый стебель"; что дела не поправило. За пределами Клуба Дж., возрождая интерес к этим людям, особого успеха не добился; однако книжка анонимных мемуаров "В жаждущие сороковые, или Все ходы и выходы Оксфорда и его пивных", вышедшая в 1980, привлекла к себе некоторое внимание. Н.Г.

* По словам Лаудэма, после заседания Рэймер рассказал ему, что, по его мнению, "Минал-зидар" переводится как "Незыблемый в небесах", а "Эмберю" и "Эллор" - просто названия. "Эшуризель" - это наименование, которое неким непереводимым образом означает смешение или сочетание красок; "Ошюль-кюллёш" же просто значит "Падающая вода". Н.Г.

 

[с.201]

чтобы их не исказило прямое воздействие смысла. А если тебе все-таки удастся запомнить звуки, тогда, весьма вероятно, ты утратишь смысл.

И все же... далеко-далеко за пределами этого мира, мира Речи, там, куда не доносятся никакие голоса и где недоступны иные имена... там мне слышались высказывания и имена не от мира сего.

- Да, да, - произнес Лаудэм. - Именно про это мне и хочется послушать. Что это за язык? Ты сказал, это не старосолярный?

- Нет, - сказал Рэймер, - потому что никакого старосолярного не существует. Мне жаль расходиться с твоими авторитетами, Джереми, но таково мое мнение. И кстати, как филолог я должен сказать, что обычно в историях про путешествия в космосе или во времени языку, средствам обмена информацией далеко даже до низкопробных транспортных средств, о которых мы беседовали на прошлой неделе. Авторы почти никогда не удосуживаются поразмыслить над языком, отнестись к нему со вниманием (53). Думаю, здесь Арри со мной согласится.

- Соглашусь, - откликнулся Лаудэм. - И именно по этой причине я по-прежнему желал бы услышать, где ты берешь свои названия и как ты это делаешь.

- Что ж, коль скоро ты и впрямь хочешь узнать, что это за названия, - отвечал Рэймер, - я скажу тебе, что это слова моего родного языка.

- Но уж конечно твой родной язык - английский? - отозвался Лаудэм. - Хотя родился ты на Мадагаскаре или в каком ином странном месте.

- Да нет же, дурачина! Моя родина - не Мадагаскар, а Мадьярорсаг, то есть Венгрия! - возразил Рэймер. - В любом случае, английский не является моим родным языком. И вашим тоже. У каждого из нас имеется свой собственный родной язык - по крайней мере, в теории. Во снах, посвященных трудам, люди с такой жилкой могут трудиться над своим языком и совершенствовать его. Некоторые люди - а их гораздо больше, чем можно предположить, - пытаются заниматься тем же самым в часы бодрствования, причем не всегда сознательно. Иногда это лишь переделка под свой вкус существующих слов; иногда - изобретение новых (по известным лекалам, как правило); но порой дело доходит до создания изысканных языков собственной работы, хранимых в тайне от окружающих: в тайне лишь потому, что другим людям это, конечно, не так уж интересно.

Но унаследованный язык, первый из выученных, - тот, который обычно неверно именуют "родным", - врезывается глубоко и тогда, когда мы еще очень малы. Вряд ли возможно избежать его воздействия. Языки, которые мы изучаем в последующие годы, также влияют на наш врожденный стиль, окрашивая наш лингвистический вкус; и чем раньше выучен язык, тем мощнее его воздействие. Таким образом на меня повлиял венгерский, и повлиял сильно. Но, полагаю, отчасти венгерский обязан силой этого воздействия тому факту, что во многих отношениях он гораздо лучше отвечает моему собственному врожденному вкусу, нежели английский. Когда вы конструируете новый язык, все может выглядеть так, будто вы используете

[стр. 202]

материал, позаимствованный из известных вам языков, но на самом деле выбираете вы те элементы, которые ближе всего вашему врожденному чутью.

В тех редких снах, о которых я размышлял, ты оказываешься один-одинешенек в дальних краях, где не звучат ничьи голоса, и тут-то твой собственный врожденный язык начинает бить ключом, рождая новые слова для необычного и неизведанного.

- Где не звучат голоса? - переспросил Джереми. - Ты имеешь в виду места, где нет ничего похожего на человеческий язык?

- Да, - ответил Рэймер. - Строго говоря, язык, каким он известен нам, на Земле, - то есть означающее (то, что мы воспринимаем посредством органов чувств) плюс означаемое (то, что воспринимается разумом) - специфическая особенность воплощенного разума; неотъемлемая, первичная характеристика инкарнации, сопряжения. Лишь хнау, если снова применить излюбленное Джереми льюисовское слово, могут иметь язык. Лишенные разума на это неспособны, а невоплощенным это либо недоступно, либо не требуется.

- Однако часто отмечается, что духи говорят, - произнес Фрэнкли.

- Верно, - ответил Рэймер. - Но я не знаю, говорят ли духи на самом деле или они заставляют вас услышать себя - точно так же, как они заставляют себя увидеть в соответствующем облике, непосредственно воздействуя на сознание. Зачастую задача сделать это воздействие внятным для воплощенного сознания ложится, надо думать, на воспринимающего. Хотя, безусловно, духи, пожелай они того, способны сделать так, что вы услышите те слова и увидите те образы, которые вам хотят передать. Но в любом случае нормальный ход событий будет, так сказать, обращен вспять, извне наружу: означаемое переводится в означающее. Притом результаты звукового и визуального восприятия могут почти ничем не отличаться от обычных, если не считать некоего невнятного ощущения; однако иногда все же можно уловить, что привычный порядок изменен.

- Я не знаю, что умеют духи, - произнес Лаудэм, - но я не понимаю, почему бы им не издавать самые обычные звуки (как эльдил в "Переландре") - например, взять и заставить воздух колебаться соответствующим образом? Вроде бы они способны воздействовать на материю напрямую.

- Пожалуй что и способны, - сказал Рэймер. - Но сомневаюсь, будто ради подобной цели им взбрело бы в голову поступить так. Общение двух разумов проще осуществить другим способом. И непосредственное воздействие на сознание, как видится, лучше объясняет те чувства, которые обычно обуревают людей в подобных обстоятельствах. Зачастую человек чувствует потрясение, ощущает, что затронуто само его естество. Направление движения - изнутри наружу, пусть даже человек ощущает, что причина находится вовне, что это не он сам, а нечто иное. Это совсем не то, что восприятие слухом внешнего источника звука, пусть даже вполне может быть так, что сообщение, переданное разуму напрямую, не несет в себе ничего странного или тревожного, в то время как сказанное обычным для воплощенных образом наделено ошеломляющим смыслом.

[с. 203]

- Ты говоришь так, как будто точно это знаешь, - произнес Джереми. - Откуда тебе все это известно?

- Нет, я вовсе не утверждаю, будто точно знаю, и мое слово - не закон. Однако я чувствую, что это так. Меня посещали, то есть - со мной говорили, - серьезно произнес Рэймер. - Тогда, по-моему, смысл был передан непосредственно, напрямую, а несовершенный перевод ощутимо запоздал - и его я услышал ушами. Во многих рассказах о подобных событиях я, сколь можно судить, обнаружил схожие впечатления, пусть даже они были намного сильнее.

- Ты так говоришь, что можно подумать, будто это галлюцинация, - сказал Фрэнкли.

- Еще бы! - откликнулся Рэймер. - Галлюцинация устроена схожим образом. Если поразмыслить о болезненных состояниях, то можно придти к выводу, что причина их - не вовне; и тем не менее, нечто (даже если этого всего лишь какая-то часть тела) влияет на разум и заставляет его переводить изнутри наружу. Если верить в одержимость или нападение злых духов, процесс описывается точно так же, единственная разница - это разница между злым умыслом и доброй волей, ложью и правдой. В мире есть Ложь и Болезнь, причем не только среди людей.

 

Наступило молчание.

- Мы сильно уклонились от старосолярного, я так понимаю? - наконец произнес Гилдфорд.

- По мне, от сути дела мы не отвлекались, - ответил Рэймер. - Как бы то ни было, если есть - или даже "был" - какой-то старосолярный, тогда либо я, либо Льюис, либо мы оба ошибаемся на его счет. Потому что с названиями вроде "Арбол", "Переландра" или "Глунд" я не сталкиваюсь (54). Те названия, которые приходят ко мне, гораздо ближе к формам, которые я придумываю наяву, когда сочиняю истории и мне нужны для них слова или имена.

Я думаю, что мог быть старочеловеческий язык, или изначальный адамический - такой непременно существовал, хотя нельзя быть уверенным, что все наши языки восходят непосредственно к нему; единственное общее неоспоримое наследие - это склонность к словотворчеству, необоримая потребность создавать слова. Но старочеловеческий никак не может быть первичным языком разумных животных иного происхождения, например хросса у Льюиса (55). Поскольку две эти разновидности воплощенных, люди и хросса, совершенно различны, и физическая основа, которая определяет символоформы, была бы иной изначально. Единство тела и разума имело бы совершенно иные выразительные особенности. Форма выражения не обязательно была бы голосовой или вообще звуковой. Без символов у вас нет языка; а язык начинается лишь с воплощением, не раньше. Но, конечно, если вы путаете язык с формами мышления, тогда вы можете,

[с. 204]

наверное, говорить о старосолярном. Но тогда почему бы сразу не говорить о старовселенском? (56). В любом случае, я не думаю, что со старосолярным есть какой-то вопрос. Я не верю, будто во всей Солнечной системе водятся какие-то хнау помимо нас.

- Откуда тебе знать? - спросил Фрэнкли.

- Полагаю, чтобы знать, достаточно увидеть, - ответил Рэймер. - Я всего лишь единожды видел нечто такое, что счел следами подобных созданий, но об этом я расскажу вам через минуту.

Я допускаю, что могу ошибаться. Я никогда особенно не интересовался людьми. Именно по этой причине, когда я только начал писать и попытался писать о людях (поскольку это казалось делом решенным и единственной востребованной темой), плоды моих усилий, как вы видите, даже во сне оказались столь незначительными. Сейчас я ненормально мало интересуюсь людьми в целом, хотя могу проникнуться глубоким интересом к тому или иному уникальному индивидууму; и чем меньше вокруг меня народу, тем для меня лучше. Я не прочесывал Поля Арбола в поисках людей! Полагаю, во снах я мог не обратить на них внимания или проглядеть их. Но это представляет мне невероятным. Из того, что я люблю одиночество в лесу, среди деревьев, которых не касалась людская рука, вовсе не следует, будто я не замечу в лесу ни следов работы человека, ни людей, которых там повстречаю. Скорее наоборот!

Правда то, что мне нечасто приходилось видеть планеты Солнечной системы и что я не исследовал их со всей тщательностью: если вы ищете сколько-нибудь мыслимую органическую жизнь, напоминающую ту, что известна нам, в этом редко возникает нужда. Но увиденное убеждает меня в том, что вся наша система, за исключением Земли, совершенно лишена жизни (как мы ее понимаем). Марс - это пустыни, искромсанные каньонами; Венера - кипящая круговерть ветра и пара над истерзанным бурей ядром, погруженным в сумерки. Но если вам нужны звук и картинка, извольте: курящееся черное море, вздымающееся подобно Эвересту, беснуется в сумраке над еле видимыми затопленными вершинами и откатывается с ревом водопадов, напоминающем о конце Атлантиды. Отправляйтесь туда! Картина величественная, но Покоем там не пахнет. Мне там было отрадно, хотя словечко это не отдает Венере должного. Я не могу описать, какое испытываю воодушевление, как усиливается интеллектуальный интерес, стоит мне оставить позади всю эту окрошку - историю муравейника! Я не мизантроп. То, что люди на самом деле одиноки в Эн (57), делает эту авантюру еще более захватывающей и напряженной, гораздо более важной, опасной и одинокой. В Эн - ибо такое мое имя для этого освещенного солнцем архипелага, затерянного в Великих Морях.

Мы можем отбросить тени на другие острова, если

[с.205]

пожелаем того. Это законная и хорошая форма вымысла; но это вымысел, и родом он с Земли, Болтливой планеты. Если какие хнау и поселятся на алом Гормоке или ярко-облачной Зингиль (58), то лишь те, которых мы приведем туда сами.

- А почему ты думаешь, что видел именно планеты Солнечной системы, а не какие-нибудь другие места в космической дали? - спросил Фрэнкли (59).

- Ну, там я побывал, будучи настроен на исследовательский лад, - сказал Рэймер, - и искал признаки, доступные моему разумению. Это были планеты, они вращались вокруг нашего Солнца - или какого-то солнца примерно так, как говорится в книгах, насколько мне удалось понять. А дальние небеса имели примерно тот же самый вид, что и на Земле - а на мой малограмотный взгляд, разницы не было вообще никакой. И старину Энекёля, Сатурн (60), ни с чем не перепутаешь, хотя, полагаю, нет ничего невозможного в том, что где-нибудь во вселенной у него имеется двойник.

- А ты не расскажешь, что увидел на Сатурне? - попросил Фрэнкли. - Я сам однажды попытался описать сатурнианский пейзаж* (61), и мне любопытно, поддерживаешь ли ты меня.

- До некоторой степени поддерживаю, - сказал Рэймер. - Я увидел сходство, едва оказавшись на Сатурне. Я даже подумал, уж не случилось ли и тебе побывать там или услышать чей-нибудь заслуживающий доверия рассказ, пусть даже наяву ты ничего такого не помнишь. Но уже поздно. Я устал и уверен, что и вы устали.

- Расскажи еще что-нибудь напоследок! - взмолился Джереми. - Вообще-то ты пока открыл нам мало нового.

 

- Я попробую, - сказал Рэймер. - Дайте мне еще выпить, и я расстараюсь. Поскольку наяву у меня не хватило времени, чтобы дать название или сделать перевод хотя бы половине образов и ощущений, я в силах предложить вам только набросок. Но я все же попробую рассказать вам об одном приключении из моих глубоких снов - или далеких, ибо это произошло во время одного из самых продолжительных путешествий, какие у меня была возможность - или хватило мужества - совершить. Эта история иллюстрирует несколько курьезных моментов, связанных с такого рода авантюрами.

Имейте в виду, что в моей коллекции не так уж и много сновидений, в которых я занимался астрономическими исследованиями или странствовал в космосе. Что, по-моему, справедливо применительно к любой другой коллекции. Возможность совершить подобные путешествия предоставляется нечасто; и они... в общем, они требуют дерзновения. Я бы сказал, что большинству людей такого шанса никогда не выпадало, а если и выпадало, то они не осмелились им воспользоваться. Возможность отправиться в путешествие как-то связана с желанием путешествовать,

 

* В "Кронической звезде". Это стихотворение входит в его книгу "Свинцовые ноги" (1980). Один критик заметил, что названием вещи вкупе с именем автора все сказано. Н.Г.

 

[с. 206]

конечно; хотя что первично, шанс или желание, сказать трудно, если в таких делах вообще хоть сколько-то важно, что на первом, а что на втором месте. Я вот про что: мое давнее влечение к художественной литературе о космических путешествиях - это знак того, что я уже занимался исследованием космоса, или причина интереса к этому занятию?

Как бы то ни было, я, насколько мне известно, совершил всего лишь несколько путешествий; мало, если сравнивать с другими занятиями. Вероятно, во снах мое сознание не обладает бесстрашием подстать желанию странствовать в космосе, которое владеет мной наяву. А может, те интересы, о существовании которых мое бодрствующее "я" осведомлено лучше всего, в общем и целом вовсе не так важны. На самом деле, мое сознание, по всей видимости, питает более нежные чувства к мифологическим романам, как собственным, так и чужим. К примеру, я мог бы многое поведать вам об Атлантиде; хотя сам я не называю ее Атлантидой.

- А как ты ее называешь? - резко спросил Лаудэм, наклоняясь вперед с необычной горячностью; но Рэймер не ответил на вопрос.

- Это связано с той самой покрытой бороздами Волной (62), - произнес он, - и еще с одним символом - Великой Дверью в форме греческой буквы "пи" с наклонными боковинами (63). И я видел эн-келадим, моих эн-келадим, разыгрывавших одну из своих келадимских пьес, Драму Серебряного Древа (64): они сидели кругом и пели под странную неиссякаемую музыку, что не утомляла и не пресыщала, но нескончаемо разворачивалась сама из себя, в то время как песня обретала меж них зримый облик. Зеленое Море расцветает пеной, посреди него поднимается Остров, раскрываясь словно роза. И там из усыпанного звездочками дерна пробивается, подобно серебряному копью, Древо, и растет, и вот он, Новый Свет; разворачиваются листья, и это Полный Свет; листья опадают, и это Дождь Света. Затем открывается Дверь... но нет! Для этого Страха у меня нет слов.

Рэймер внезапно умолк.

- Это единственное видение, - заговорил он, - про которое я не знаю, придумано оно или нет (65). Предполагаю, что это композиция, составленная из мечты, игры воображения, опыта бодрствования и "чтения" (наяву и во сне). Но есть еще одна составляющая. Где-то, в каком-то месте или во многих местах, на самом деле происходит нечто подобное, и я был тому свидетелем: вероятно, наблюдал издали или разглядел с трудом.

Моих эн-келадим я вижу в человеческом облике непревзойденной и изумительно разнообразной красоты. Но, мыслю, их подлинное обличие, если таковое имеется, невидимо, если только они не облачаются в плоть по своей воле, как бы входя в собственные творения из любви к ним. Другими словами, они как эльфы. Но они совсем не такие, как в путаных людских сказках; потому что на самом деле они не надменные и не падшие.

[стр. 207]

- Но ты не относишь их к хнау? - спросил Джереми. - Разве у них нет языка?

- Полагаю, есть. Множество языков, - отвечал Рэймер. - Я не взял их в расчет. Но эн-келадим - не хнау; они не привязаны к данному им телу, но создают свои собственные тела или выбирают их - или ходят беззвучно не облаченные в тело, не испытывая ощущения наготы. Языки же их изменчивы и непостоянны, словно свет на воде или ветер в деревьях. Но да, Эллор Эшуризель - значение этого слова я ухватить не могу, столь оно быстротечно и стремительно - вероятно, эхо их голосов. Да, думаю, "Эллор" - из их миров, где за управление, творение и порядок отвечают разумы относительно небольшие, невоплощенные в этом мире, но посвятившие себя тому, что мы называем "материей", и в особенности ее красоте. Может быть, они бывали даже здесь, на Земле, а может, они до сих пор здесь, делают свою работу.

Но я опять отвлекся. Я должен вернуться к приключению, о котором обещал поведать. Среди немногих моих путешествий я припоминаю одно, которое вроде бы было весьма продолжительным (в несколько приемов) обследованием некой солнечной системы. Итак, кажется, мы имеем по крайней мере еще одну звезду с вращающимися вокруг нее планетами (66). Попав туда, я подумал, что оказался на небольшой планете, размером примерно с нашу Землю - хотя, как вы убедитесь, размер оценить очень трудно; планету освещало солнце значительно крупнее нашего, но как бы затуманенное. Звезды тоже светили слабо, но рисунок они, кажется, образовывали совсем незнакомый; и еще в небе виднелось облако в форме белого завитка, между "рук" которого притаились небольшие звездочки: вероятно, туманность, но намного больше той, что мы видим в созвездии Андромеды. Это была Текел-Мирим (67), земля кристаллов.

В самом ли деле кристаллы были столь велики - самые большие с египетские пирамиды, - сказать трудно. За пределами Земли такие вещи определить нелегко, поскольку у тебя нет даже тела, чтобы сравнить его размеры с окружающим. Ведь масштаб установить невозможно; и что вам остается, по-моему, так это усилить или ослабить внимание сообразно тому, на что вы желаете направить ваш интерес. Так же обстоит дело со скоростью. Как бы то ни было, на Текел-Мирим менялась и росла, превращаясь в бесчисленные кристаллические формации, именно неодушевленная, как мы бы выразились, материя. Было ли то, что я принял за воздух планеты, в самом деле воздухом, или водой, или иной жидкостью, я сказать не могу; хотя если судить по затуманенному солнцу и звездам, то был не воздух. Я находился как бы на дне безбрежного, но мелкого моря, прохладного и недвижного. И там я наблюдал за происходящим: и для меня это было захватывающее зрелище.

Пирамиды и многогранники множества форм и симметрий

[с.208]

росли как... как геометрические грибы, от простого к сложному; красота единичного дробилась, превращаясь в архитектурную гармонию бессчетных граней и отраженных лучей. И скорость роста, кажется, была очень велика. На вершине башни, образованной правильными геометрическими телами, вдруг вытягивался огромный шпиль, похожий на острие из зеленоватого льда; только что его не было - и вот он уже здесь; и не успел этот шпиль появиться, как он уже ощетинился множеством разноцветных бледных кристаллических выростов. Местами возникали образования, похожие на снежинки под микроскопом, но намного, намного больше: иные были высотой с деревья. Местами появлялись формы строгие, величественные, огромные и простые.

Не знаю, сколько времени я провел, наблюдая, как "материя" на Текел-мирим созидает гармонию, следуя врожденному образцу, быстро и безошибочно распространяясь, переплетаясь, вздымаясь, украшая грани и углы прямоугольным орнаментом, и арабесками, и морозным узором, самоцветами, на которых танцевал и дробился бледный огонь лучей. Но росту, зодчеству и слиянию был положен предел. Внезапно начинался распад - нет, не распад, процесс просто обращался вспять, и в этом не было ничего уродливого или прискорбного. Вся эпопея созидания разворачивалась в обратном направлении, и, пока не наступал конец, стадии обратного изменения форм были столь же прекрасны, как и стадии роста, но совсем на них не похожи. И правда, было трудно выбрать, на что любоваться - на чудесную эволюцию или на исполненную изящества деволюцию, по окончании которой не оставалось никаких видимых форм.

Не вся материя Текел-мирим занималась этим делом (поскольку "делать" - это, кажется, наше единственное слово для этого процесса), лишь та материя, что была наделена особыми характеристиками; полагаю, ученый сказал бы, что дело в определенном химическом составе и свойствах. Там были равнины, и хребты, и обширные кольца гладкого камня, долины и огромные пропасти, которые не меняли форму, сохраняя неподвижность. Для них время застыло, в то время как для кристаллов время прибывало и убывало.

Понятия не имею, почему я посетил это странное место, ибо наяву я никогда не изучал кристаллографию, пусть даже видение Текел-Мирим порой наводит меня на мысль, что мне стоило бы заняться этой наукой. И я не могу сказать, в самом ли деле Текел-Мирим подчиняется тем же физическим законам, что и наш мир. И все же я иногда размышляю, что на земле или в целой вселенной имел в виду автор высказывания (Гексли, если не ошибаюсь), который сто лет тому назад назвал кристалл "симметричной твердой формой, которую самопроизвольно принимает безжизненная материя" (68). Темное речение, приписывающее безжизненному свободную волю. Но, быть может, оно не вовсе лишено смысла, как знать? Ибо мы плохо понимаем, каков смысл и того, и другого. Оставлю этот вопрос. Я просто пытаюсь запечатлеть зрелище, которому был свидетелем,

[с. 209]

а пока я любовался им на Текел-мирим, оно было слишком прекрасно, чтобы предаваться спекуляциям. Боюсь, мне не удалось передать вам свои впечатления.

Однажды по возвращении - или мне следует сказать "на обратном сне"? - с Текел-Мирим со мной и случилось то приключение, которым я закончу свой рассказ. Как я сказал, скорость, как и размер, очень трудно оценить в отсутствие предмета для сравнения, с одними лишь смутными воспоминаниями о далеких земных событиях. Возможно, я разогнался, то есть быстро двигался во Времени на Текел-мирим, чтобы ухватить как можно больше событий. На Текел-Мирим я, должно быть, не только оказался далеко в Космосе, но и попал во время, предшествовавшее моему земному времени, а не то бы я оставил позади тот момент, когда мне надо было возвращаться. Ибо в тот раз мне надо было вернуться раньше, чем меня обычно призывает назад тело. Решимость моей собственной воли, утвердившаяся еще до отхода ко сну, определила время пробуждения - мне надо было пойти из дому. И час пробуждения был уже недалек.

Нет ничего хорошего в том, чтобы возвращаться, когда ты хочешь не повторения, но продолжения; и потому когда я покинул Текел-мирим, мой разум наполнял восторг его чудесами и я даже во сне - не говоря уже наяву - не в состоянии припомнить обратный переход, способ, которым я путешествовал, пока мое внимание не отвлеклось от воспоминаний и я не обнаружил, что передо мной находится мерцающая сфера. Я понял, что видел ее - или нечто подобное - раньше, во время одного из моих путешествий; и я почувствовал соблазн снова заняться ее исследованием. Но у меня оставалось мало времени, и смутно, как расплывчатый обрывок сна (для того, кто бодрствует) я осознал, что мое тело начинает неохотно шевелиться, ощущая возвращение воли. И потому в тот момент я со всей стремительностью и величайшим усилием поспешил "вернуться мыслями"; и в то же самое время я двинулся к странному шару, чтобы бросить на него хотя бы взгляд.

Увидел я ужасный беспорядочно меняющийся пейзаж, потрясающий контраст с Текел-Мирим, невыносимый после Эмберю и Эллора. Темнота и свет сменяли друг друга каждое мгновение. Ветры кружились и вихрились, испарения вздымались, сгущались и, промелькнув, исчезали так быстро, что ничего нельзя было различить, кроме круговерти каких-то клочков. Суша - если это была суша - тоже постоянно менялась, как пески в прилив, то разрастаясь, то распадаясь, в то время как море скакало туда-сюда по мере изменений береговой линии. Тут были какие-то глухие заросли, не сказать - леса; деревья выскакивали из земли как грибы и падали, умирая, прежде чем вы успевали различить их. Все находилось в ужасающем непрекращающемся движении.

Я приблизился еще. Усилие, предпринятое с целью приглядеться к пейзажу,

[с.210]

казалось, придало ему устойчивости. Свет и тьма чередовались уже не так быстро; и я четко увидел нечто вроде небольшой реки, хотя она слегка меняла свое русло, становясь под моим взглядом то уже, то шире. Деревья и леса в долине реки тоже меняли форму не так быстро. И тут я сказал себе: "Наконец-то хнау!"; ибо в долине, у реки между деревьев я увидел очертания, в которых безошибочно распознал строения. Хотя сначала, до того, как перемены замедлились, я решил, будто это какая-то быстрорастущая плесень. Но теперь я увидел, что это именно постройки, но какие-то плесенеобразные: едва появившись, они тут же распадались; и тем не менее, их скопление все разрасталось.

Я был все еще довольно высоко, выше, чем человек в очень высокой башне; но я видел, что это место кишит или даже бурлит какими-то хнау - если только это не были очень большие муравьеподобные создания, передвигавшиеся с поразительной скоростью: они сновали, по одному и группами, так что голова шла кругом; и их становилось все больше и больше. Зачастую они со скоростью пули летали туда-сюда по дорожкам, которые вели в страшные, как болячки, разваливающиеся строения-переростки.

"Это и впрямь страшно! - подумал я. - Этот мир болен, или эту планету и в самом деле населяют люди-однодневки, жизнь которых - очумелая сумятица? Что стало с землей? Она лишилась большей части волос, оплешивела, и стригущий лишай домов все расползается, поражая здоровые места. Нет в этом ни смысла, ни замысла, ни здравомыслия". И тем не менее, пока я говорил себе это, я заметил, поскольку приглядывался все внимательней, что на самом деле тут были здания, выстроенные хоть и топорно, но не без старания, и иные из них не торопились распадаться.

Вскоре внизу, у реки, возле центра скопления, там, где оно зародилось у меня на глазах, я увидел несколько устойчивых строений. Пара-тройка из них даже имели какую-то форму, не лишенную красоты даже для того, кто только что вернулся с Текел-Мирим. Эти здания продолжали стоять, хотя лишай по-прежнему расползался во все стороны от них.

"Нет, я просто обязан взглянуть на них поближе, - подумал я, - ведь если здесь водятся хнау, это важно, пусть даже они отвратительны; я должен отнестись к ним со вниманием. Взгляну одним глазом - и домой. Ну-ка, что это за штука, похожая на огромный покрытый желобками гриб с причудливой шляпкой? Она появилась тут позже, чем другие, более крупные строения". И с этим я направился прямиком вниз.

Конечно, как только концентрируешься на каком-то предмете - в особенности, если хочешь посмотреть, какова его форма в покое, когда он не меняется (то есть, противоположное

[с. 211]

тому, чем я занимался на Текел-Мириме), тогда предмет обычно как бы замирает. Когда ты не привязан к часовому механизму тела, скорость зависит от тебя. И потому, когда я устремил свое внимание на грибообразный предмет, я потерял все ускорение, порожденное восторгом пребывания на Текел-Мирим. И на мгновение все застыло, превратившись в камень.

Я смотрел на Библиотеку Радклиффа (69), находясь примерно в тридцати футах над поверхностью Радклифф-сквер. Полагаю, вначале я на огромной скорости смотрел на долину Темзы; а затем, все медленнее и медленнее, - на Оксфорд, не знаю, с какого времени, наверное, с основания Университета.

Часы на Святой Марии пробили семь утра - и я проснулся, чтобы успеть, куда собирался, - на мессу. Было утро праздника святых Петра и Павла, 29 июня 1986 года по нашему исчислению. На сегодня все! Мне надо в постель.

- Что ж, мне тоже пора, - изрек Камерон. - Спасибо за исключительно прриятный вечер.

 

М.Дж.Р., Н.Г., Ф.Ф. , А.А.Л., Р.Д., У.Т.Дж., Р.С.., Дж.Дж., Дж.Дж.Р.

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

(1) Великая буря 12 июня 1987 года - в своем "предвидении" отец ошибся всего на четыре месяца. Сильнейшая на памяти ныне живущих буря, причинившая огромный ущерб, обрушилась на юг Англию 16 октября 1987 года. В свете этого события чрезвычайно любопытными представляются комментарии мистера Грина (стр. 158): "вполне может быть так, что предсказания (в особенности о Буре), пусть подлинные и не являющиеся случайными совпадениями, были сделаны бессознательно: как бы проблеск странных закономерностей так называемого литературного "придумывания", которое является темой `Записок'"

(2) О.С.Б. - Орден Святого Бенедикта.

(3) Относительно заглавия, напечатанного в финальном тексте "D", но впоследствии вычеркнутого, см. стр. 153, примечание 2.

(4) В текстах "А" и "В" отчет о Ночи 54-ой отсутствует (ср. Предисловие м-ра Грина, стр. 156: "Записи за многие "ночи" представлены лишь несколькими строками или абзацами: в качестве примера см. напечатанные в книге отчеты за 54-ую и 64-ую ночи").

(5) Что такое "The Canticle of Artegall", я объяснить не могу. Есть ирландское слово arteagal {или airteagail}, которое означает "артикул"; и имеется отдельное примечание, сделанное отцом: "Мой гимн ночи в эле", "Артегаль", "артикул Артегаль". Но оно мало что объясняет.

{Я даю перевод "Гимн Артегалю", поскольку мне кажется, что это аллюзия не на ирландское слово, а на Артегаля, персонажа поэмы "Королева фей" Эдмунда Спенсера, см. http://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%EE%F0%EE%EB%E5%E2%E0_%F4%E5%E9_(%EF%EE%FD%EC%E0)}

(6) В тексте "В" Ночь 60-ая - это Ночь 251-ая, без даты (см. стр. 149).

(7) Я уже упоминал (на стр. 150) о странице, которая предшествовала тексту "А" и на которой члены клуба "Мнение" отождествлены с Инклингами. На этой же странице имеется два кратких фрагмента - две отвергнутые попытки

[стр. 212]

начать "Записки клуба `Мнение'". В первом Рэймер спрашивает Латимера (предшественника Гилдфорда), что тот думает о повести Рэймера.

Этот фрагмент обрывается словами "Да, полагаю, что сойдет, - отвечал я", и за ним идет следующий:

"Когда я закончил читать мою историю, мы некоторое время сидели молча.

- Итак? - произнес я. - Что вы о ней думаете? Сойдет?

Никто не ответил, и я ощутил, что в воздухе витает неодобрение, как это часто бывает в нашем кругу, хотя на сей раз во время чтения критических замечаний было меньше обычного.

- Ну же! Что скажете? Самое плохое я как-нибудь да переживу, - понукал я, повернувшись к Латимеру: он не льстец.

- О да, сойдет, я так полагаю, - неохотно отвечал Латимер. - Но зачем ты пристаешь ко мне? Ты же знаешь, я ненавижу критиковать экспромтом, с пылу с жару - да и по холодку тоже".

Здесь второй вариант начала обрывается. Предположительно, это связано со словом "я", написанным под фамилией "Рэймер" в верхней части этой страницы (стр. 150).

(8) Дэвид Линдсей, автор романа "Путешествие к Арктуру" (опубликован в 1920 году), на который далее ссылается Гилдфорд (см. примечание 9).

(9) Ср. письмо отца к Стэнли Анвину от 4 марта 1938 года о "За пределы Безмолвной планеты" (Письма, N 26): "Я прочел `Путешествие к Арктуру' с жадностью - это вещь самая близкая к работе Льюиса, хотя вместе с тем более значительная и мифологическая (и менее рациональная, а еще хуже с точки зрения сюжета - никто не сможет читать `Путешествие' просто как триллер, без интереса к философии, религии и этике)".

(10) Кейворит - вещество, которое не подчиняется силе тяготения. Его создал ученый Кейвор, персонаж романа Г. Уэллса "Первые люди на Луне" (1901).

(11) Относительно "Великого взрыва" см. Предисловие м-ра Грина, стр. 157, а также стр. 186.

(12) Доктор Элвин Рэнсом - кембриджский филолог, которого в романе "За пределы Безмолвной планеты" доставили на Марс (Малакандру) против его воли и который в романе "Переландра" оказался на Венере благодаря Уарсе Малакандры (см. след. примечание).

(13) В начале "Переландры" эльдилы описаны следующим образом:

"На Марсе помимо марсиан Рэнсом встретил существ, которых называют `эльдила', включая великого эльдила, который правит Марсом, или, как они говорят, является Уарсой Малакандры. Эльдила очень отличаются от любых обитателей планеты, их физический организм - если его можно назвать организмом, - не похож ни на тела людей, ни на тела марсиан. Эльдила не едят, не размножаются, не дышат, не умирают и до некоторой степени больше напоминают разумные минералы, нежели то, что мы можем принять за живое существо. Хотя они появляются на планетах и нашим органам чувств представляется, что

[стр. 213]

они живут на планетах, определить точное местонахождение эльдила в любой момент времени - это огромная проблема. Сами они считают своим естественным обиталищем космос (или "Глубокое небо"), планеты же для них не замкнуты в себе, они просто движущиеся точки - а может даже, разрывы - в Солнечной системе, которую они называют Полями Арбола".

(14) Относительно старосолярного см. "Переландру", где в начале второй главе Рэнсом беседует с рассказчиком перед тем, как отправиться на Венеру:

"...Мне видится, что меня посылают, поскольку двое негодяев, которые похитили меня и доставили на Малакандру, сделали то, что в их намерения не входило: дали возможность выучить тамошний язык человеку.

- Какой язык?

- Хресса-хлаб, конечно. Язык, которому я научился на Малакандре.

- Уж не думаете ли вы, будто на Венере говорят на том же самом языке?

- Разве я вам не сказал об этом? - спросил Рэнсом (...). - Странно, я думал, что сказал, ведь я обнаружил это два или три месяца назад, и с точки зрения науки это одна из самых интересных вещей во всем этом деле. Оказывается, мы ошибались, полагая, что хресса-хлаб - исключительно язык Марса. На самом деле его можно назвать старосолярным, хлаб-эрибол-эф-корди.

- Да о чем вы?

- Я хочу сказать, что изначально существовал язык, общий для всех разумных существ, населяющих планеты нашей системы, - то есть, те планеты, которые когда-либо были населены и которые эльдилы называют Нижними Мирами... Этот изначальный язык был утрачен на Тулкандре, в нашем собственном мире, когда произошла трагедия. Ни один человеческий язык, известный в мире, не восходит к старосолярному".

Соображения Рэймера на эту тему см. на стр. 203 и примечание 55.

(15) В изначальном тексте "А" (как, впрочем и в "В") Долбир, проснувшись, так откликается на слова Гилдфорда ("Это инкарнация. Берешь и рождаешься"): "Тогда попробуй реинкарнировать - или, скорее, транскарнировать, - не утратив памяти. Что скажешь, Рэймер?".

(16) Имя "Арри" (сокращение от "Арундэл") у Лаудэма появилось в тексте "С"; в самых ранних списках членов клуба "Мнение" он зовется просто Гарри Лаудэм. Относительно значимости этого см. стр. 233-234, 281-282.

(17) Егдин (Erewhon, т.е. 'Nowhere' - "нигде" задом наперед) - название сатиры Сэмьюэла Батлера (1872). "Вести ниоткуда" - утопия Уильяма Морриса (1890).

(18) Терл-стрит - узкая оксфордская улица, соединяющая Хай-стрит и Броуд-стрит; на нее выходят ворота Джизус-колледжа, к которому принадлежит Рэймер, Линкольн-колледжа, к которому принадлежит Гилдфорд, и Эксетер-колледжа.

[стр. 214]

(19) В тексте "В" Ночь 61-ая - Ночь 252-ая, без даты (см. стр. 149).

(20) B тексте "В" - "Гарри Лаудэм": см. примечание 16.

(21) Вот как исландец Снорри Стурлусон описывал Скидбладнир в "Младшей Эдде" ("Видение Гюльви", 43): ""Скидбладнир - лучший из кораблей и на диво искусно сделан. (...) Построили Скидбладнир некие карлы, сыновья Ивальди, и отдали этот корабль Фрейру. Так он велик, что хватит места всем асам в доспехах и при оружии. И лишь поднимут на нем паруса, в них дует попутный ветер, куда бы ни плыл он. А когда в нем нет нужды, чтобы плыть по морю, можно свернуть его, как простой платок, и упрятать в кошель, так он сложно устроен и хитро сделан"" {перевод фрагмента - из русского перевода "Младшей Эдды" под ред. М.Стеблин-Каменского}.

(22) Битва на Босвортском поле (1485 год), в которой король Ричард III потерпел поражение от Генри Тюдора (будущего Генриха VII) и погиб. В тексте "А" здесь стоит "до коронации Ричарда II" (1377 год). О "horror borealis" Фрэнкли см. стр. 151-152, 159.

(23) В тексте "А" это замечание отдано Лаудэму, и, что удивительно, комментарий Латимера практически не отличается от комментария Гилдфорда в окончательной версии: "больше ни у кого такой памяти нет. Сомневаюсь, что он прочел саму книгу. Придворные мемуары мелких княжеств осьмнадцатого столетия - вот его обычное чтение". Тем не менее, уже на этой стадии, в самом начале работы, интерес Лаудэма к Северу, кажется, уже наметился, поскольку именно он только что отпустил шутку о Скидбладнире. При написании текста "В" это замечание изначально было приписано Лаудэму, и комментарий Гилдфорда оставался таким же, как и в "А"; позднее эта реплика была отдана Фрэнксу (так сначала звался Фрэнкли), а затем - Камерону. См. стр. 281-282.

(24) Роман "Последние люди в Лондоне" Олафа Стэплдона (1932).

(25) Хнау - разумные существа, воплощенные в телесном облике.

(26) Я добавил это подстрочное примечание из третьей рукописи "С"; оно отсутствует в окончательном машинописном тексте "D", но, видимо, было пропущено ненамеренно.

(27) В тексте "А" нет упоминания ни о Леднике, ни о том, о какой сцене идет речь в книге; однако позднейшее примечание на полях гласит: "и главная разница (поскольку теперь обе сцены явлены лишь внутреннему взору) заключается в том, что одна подернута печалью, поскольку она в прошлом, однако другая, с Ледником, лишена этого привкуса и сохраняет свой собственный аромат, поскольку по отношению к реальности эта сцена не является ни прошлым, ни настоящим".

(28) В тексте "А" Долбир в этот момент ничего не говорит; реплика Рэймер - "И волю к запоминанию можно укрепить, а память - усилить. (Здесь мне помог Долбир, что, полагаю, и вызвало у него такие подозрения.). Однако есть и третья нить".

Таким образом, в этом месте текста "А" не упоминается ни Эмберю, ни какое-либо иное название; в "В" здесь "Гьоньорю", впоследствии замененное на "Эмберю".

(29) Далее содержание слов Рэймера в текста "А" и "В" отличается от финального варианта. Я даю версию "В":

[стр. 215]

"Живой организм может передвигаться в пространстве либо приложив усилие (как. например, при прыжке), либо с помощью транспортного средства. По части передвижения у сознания больше свободы, и двигается оно быстрее, но и сознанию нужно сделать для этого некое усилие - или прибегнуть к транспортному средству. [Добавлено: Это совсем не то, что мгновенное движение мысли к предметам, которые и без того находятся во власти памяти]. И Пространство и Время существуют как условия этого, в особенности пока сознание воплощено и уж конечно если сознание (в основном по этой причине) интересуется ими и изучает их. "Как и насколько далеко в обоих измерениях может прыгнуть сознание, не пользуясь транспортным средством?" - спросил я у себя. Наверное, сознание не может странствовать в пустом Пространстве и лишенном событий Времени (каковое и есть длительность пустого Пространства): даже если бы это было возможно, сознание бы все равно не восприняло этого. Насколько далеко оно может перепрыгнуть? Как оно вообще прыгает? Сознание использует память своего тела...

(30) Относительно источника аллюзии Лаудэма на поросенка и разрушенную водокачку см. Предисловие к данному тому {в Предисловии сказано, что это аллюзия на стихотворение из романа Л.Кэрролла "Сильви и Бруно"}.

(31) Улица Банбури-роуд ведет из центра Оксфорда на север. Я не думаю, будто этот конкретный дом, построенный во второй половине девятнадцатого века, был выбран по какой-то особой причине (отсылка к нему появляется лишь в тексте "С", где отец сначала написал "N Х по Банбури-роуд", а потом вместо "Х" вписал "100"). Мистер Грин, предполагаемый редактор "Записок", в своем предисловии (стр. 157) пишет о том, что в этом доме в начале 21 века произошел взрыв активности полтергейста.

(32) Ганторп-парк Мэтфилда - насколько мне удалось выяснить, единственный Мэтфилд в Англии находится в Кенте, но никакого Ганторп-парка там поблизости нет.

(33) Эмберю - в тексте "А" было "Нет, если ты спрашиваешь, так ли я добыл сведения для повести, которую вам прочел", причем никаких названий не упоминается; в тексте "В" здесь, как и в предыдущем случае (примечание 28) Гьоньорю > Эмберю.

(34) Отец однажды описывал мне свой сон о "чистом Весе", но я не помню, когда это было, вероятно, раньше.

(35) Отец говорил со мной и о таком опыте, предполагая, как и Рэймер, что ощущение значимость связано не с теми фрагментами сна, которые сохранились в памяти. См. последующие высказывания Рэймера на эту тему, стр. 189 и далее.

(36) См. стр. 157, 167. В тексте "А" "картины столь отличные друг от друга, как наблюдение за ростом маленького цветочка или гибелью целого мира". Согласно тексту "В" великий взрыв произошел "в шестидесятые".

(37) Реплика Джеймса Джонса (см. стр. 159) впервые появилась в тексте "С". В тексте "В" объяснение Рэймера - что он понимает под "глубокими снами", - Гилдфорд приводит в подстрочном примечании ("Позднее Рэймер сказал, что...").

(38) В тексте "В" Долбир отвечал Лаудэму иначе ("Если бы я открыл, в каких видах я тебя видывал, Гарри, дружище"). Многозначительная ремарка Долбира "Ты даже наяву ходишь в масках. Но однажды они упадут, мой мальчик. И я не удивлюсь, если это случится в скором времени" появилась в тексте "С".

[стр. 216]

(39) Дальше в тексте "А" идет "...такого рода активности - лучшие куски и пассажи, в особенности те, которые, как кажется, сами по себе внезапно явились автору в пылу работы. Иногда они до странности легко встают на место; а порой, будучи сами по себе хороши, не сочетаются с остальным".

В тексте "В" идет "...такого рода активности. Взять, к примеру, те сцены, о которых я говорил раньше, что приходят законченными и неизменными. Я думаю, что зачастую те по-настоящему хорошие пассажи, что появляются, так сказать, внезапно, когда вы погружены в свои мысли, в пылу работы - давным-давно заготовленные экспромты".

(40) ...я сочинил эту историю давным-давно... - т.е., сочинил во сне.

(41) В тексте "А" и (сначала) в тексте "В" Рэймер более подробно истолковал первый из своих "фрагментов", приведя весь сюжет истории. Этот сюжет, как признает Рэймер, "не очень интересен"; и изначально в тексте "В" Лаудэм в ответ на слова Рэймера "Хотите еще пример?" говорит "Не то что бы очень, разве что он лучше предыдущего, в чем я не уверен".

(42) Гальфрид Монмутский (умер в 1155 году) - автор "Истории королей Британии", которая сделала популярными короля Артура и легендарное прошлое Британии за пределами собственно кельтских земель. Страница подобного манускрипта, как она описана в рэймеровском сне-повествовании, имела бы огромное значение в деле изучения артурианы.

(43) Эльфийская драма - в тексте "А" об "эльфийской драме" заговаривает сам Рэймер ("это не писательство, а эльфийская драма"), то же самое в "В", где сказано "Потому что это, конечно, не сочинительство, а что-то вроде постановки драматического произведения. Эльфийская драма, про которую где-то говорит Льюис.

- Не Льюис, - возразил Джереми. - Это понятие упоминается в одном из эссе того кружка, но автор - кто-то из второстепенных членов".

Фрагмент, о котором идет речь, содержится в лекции "О волшебных сказках", которую отец прочел в университете Сент-Эндрюс в 1939 и которую опубликовали лишь спустя два года после написания "Записок клуба `Мнение'", в сборнике эссе, посвященном Чарльзу Уильямсу (Оксфорд, 1947). Этот фрагмент интересен в связи с рассуждением Рэймера, и я частично процитирую его:

"Однако в 'театре фэери' - в тех пьесах, которые, согласно многочисленным свидетельствам, эльфы показывали людям, - иллюзия наделена силой и реализмом, которые не смогут воспроизвести никакие созданные людьми машины. В результате обычное действие этих пьес уводит (человека) за пределы вторичной веры. Если вы присутствуете на представлении в театре фэери, то вы сами телесно пребываете во вторичном мире драмы (или вам так представляется). Ощущения могут сильно походить на те, что испытываешь во сне, и иногда (как кажется) два эти опыта можно спутать (человеку). Но эльфийская драма -

[стр. 217]

это сон, который сплетает иной разум, и этот тревожный факт может ускользать от нашего понимания. Непосредственное пребывание во вторичном мире - слишком крепкое зелье, и мы верим, будто это первичный мир, пусть даже вокруг творятся чудеса. Вы введены в заблуждение - а уж входит ли это в намерения эльфов (всегда или в конкретном случае), другой вопрос. Во всяком случае, себя они не обманывают. Для них это разновидность искусства, отличная от волшебства или магии как таковых".

Дж.Р.Р.Толкин, "Чудовища и критики и другие эссе", 1983, стр. 142; ср. также стр. 116 в том же издании эссе ("Во сне проявляются странные способности разума...").

(44) в человеческом обличии {of humane shape} - тексты "B", "C" и "D" все дают "humane"; ср. стр. 206 ("в человеческом облике" - "humane forms") и примечание 55 ниже.

{В английском есть два родственных слова - human ("человеческий") и humane ("человечный; гуманитарный"). Толкин почему-то употребляет второе там, где по смыслу должно быть первое.}

(45) Ср. письмо отца к У.Х.Одену от 7 июня 1955 года ("Письма", N 163): "...повторяющийся кошмарный сон (восходящий к первым воспоминаниям) о Великой Волне, что вздымается и неотвратимо накрывает деревья и зеленые поля. (Я завещал его Фарамиру.). По-моему, с тех пор, как я написал "Низвержение Нумэнора", последнюю из легенд Первой и Второй Эпохи, он мне не снился".

Я думаю, что под словами "восходящий к первым воспоминаниям" отец имел в виду, что этот сон снился ему с тех пор, как он помнит себя.

Фарамир рассказывает Эовин о своем повторяющемся сне, в котором Великая Волна накрывает Нумэнор, когда они стоят на стенах Минас Тирита и когда Кольцо падает в Ородруин (Глава "Наместник и король" в "Возвращении короля", стр. 240).

(46) Это замечание Лаудэма отсутствует в "В" и впервые появляется в "С"; ср. примечание 38.

(47) В тексте "В" это подстрочное примечание, в отличие от последнего варианта, где оно в основном принадлежит перу мистера Грина, сделано Николасом Гилдфордом, цитирующим Рэймера: "Позднее Рэймер подробно остановился на этом моменте - во время разговора о разновидностях "глубоких снов" и о том, как сновидцу различить их. Он разделил их на...". Дальнейшее весьма близко более поздней версии, приведенной в примечании, но заканчивается так: "...делается к Выбытку {for the Malefit} рода людского, - сказал он. - Судя по идеям, которые распространяют люди, по их необычному единодушию, по одержимости, я должен сказать, что ужасно много людей отказались от Стражей и читают чрезвычайно пагубную {maleficial} дрянь. Н.Г.". Таким образом, отсылки к Ночи 62-ой на этой стадии отсутствовали (см. стр. 222 и примечание 2).

Слово "maleficial" хоть и редкое, но реально существующее, в то время как слово "malefit", которое встречается в обеих версиях данной сноски, придумано в пару слову "benefit" {англ. "преимущество, польза, прибыток"}, как если бы оно происходило от латинского "malefactum" - "злодеяние, ущерб".

(48) Мир Эмберю в тексте "А" названия не имел (см. примечания 28, 33), но в этом месте в "А" Рэймер говорит следующее: "Тот, про который я вам рассказывал,

[стр. 218]

Мэнэлькэмэн" (квэнья, "Небо-земля"). В этом изначальном тексте описание мира Мэнэлькэмэн - это описание мира Эллор Эшуризель из финальной версии (хотя и более краткое): "необъятная серебряная равнина...". Завершается рассказ описанием огромного водопада, который там назван "Далуд димран" (или, возможно, "димрон"): над этим названием написано "Эшиль димзор", а на полях - "Эшиль кюлю" (> кюлё). Эн-келадим здесь не упоминаются. По окончании описания Мэнэлькэмэна Джереми спрашивает "Где это, как ты думаешь?" - в окончательном варианте он задает этот вопрос Рэймеру после рассказа о третьем мире, Минал-зидар (стр. 199).

Изначально в тексте "В" Рэймер говорит "Тот, о котором я вам рассказывал, Эмберю золотой", и здесь описание Эмберю - это описание Минал-зидар из окончательного варианта:

"Я сделал это описание (не рамку) некоторое время тому назад, и теперь это все, что у меня осталось, если не считать слабых признаков жизни и еле различимых следов того, что скрыто под спудом - первого видения золотого Эмберю, где царят нерушимое безмолвие и тишь. Этот небольшой мир - целиком единая идеальная форма, мир, непреходящей во Времени..."

Это описание Эмберю заканчивается так же, как описание Минал-зидар в финальном варианте, словами "что создал неведомый мне разум, исполненный благоговения"; далее идет "А еще был Мэнэль-кэмэн"

В этом месте текста "В" отец остановился, вычеркнул то, что написал о первом видении Эмберю, и вместо этого написал: "первое видение Эмберю: необъятная серебряная равнина, вся в изысканных узорах.." - в окончательном текста это описание Эллор Эшуризель. Здесь великий водопад называется "Ошюль-кюлё", и Рэймер говорит "Я думаю, что там живут энкеладим". Затем после слов "первое видение Эмберю" отец вписал слова "То же самое можно сказать и про Эллор. Эллор! - прошептал Рэймер. - Эллор Эшуризель! Я однажды со всем старанием изобразил его при помощи слов, и теперь это всего лишь слова. Необъятная серебристая равнина...". Затем после описания Эллора отец добавил описание третьего мира, "золотого Минал-зидара" - все эти изменения делались в процессе написания текста.

Таким образом, эти образы были разработаны и "разнесены" в разные миры очень быстро. В тексте "А" Мэнэлькэмэн - единственный мир, который описывает Рэймер, место действия повести, которую он прочел клубу "Мнение", - лишенный органической жизни гармоничный мир металла, камня и воды, с огромным водопадом. В тексте "В" мир, который Рэймер описывает в своей истории, - Эмберю (пришедший на смену Гьоньорю более ранних частей рукописи), беззвучный "золотой" мир; но это было немедленно изменено (на вариант текста "А"), и Эмберю стал "бескрайней серебряной равниной", еще одно изменение - и это стало описанием второго мира, Эллор Эшуризель, в то время как "золотой мир" становится третьей сценой, Минал-зидар. На финальной стадии первый мир стал Зеленым

[стр. 219]

Эмберю, где "существует своеобразная органическая жизнь, разнообразная, но здоровая и долгоживущая"

(49) Относительно эн-келадим см. стр. 206 и примечания 64, 65, а также стр. 397, 400.

(50) Поля Арбола: Солнечная система в романах Льюиса (см. примечание 13).

(51) В тексте "А" не Лаудэм, а Долбир задает вопросы: "Откуда ты берешь все эти имена? Кто назвал их тебе? Для меня это поинтереснее геометрии и пейзажа. Если бы такое выпало на мою долю, я бы, как ты, конечно, понимаешь, попытал удачу по части исследования языка". В тексте "В" эти слова по-прежнему произносит Долбир, потом эта реплика была отдана Гилдфорду и лишь после этого - Лаудэму. См. стр. 151.

(52) В этом месте в обеих версиях, "А" и "В", идет рассказ о том, как Джереми пытался привлечь интерес к работам Льюиса и Уильямса. Это повествование в финальном варианте текста стало подстрочным примечанием Гилдфорда. Ниже я даю версию текста "В", которая весьма близка тексту "А", но изложение более четкое.

"- Арбол - это Солнце на старосолярном, - произнес Джереми. - Ты хочешь сказать, что можешь добраться до старосолярного [вычеркнуто: старовселенского] и что Льюис был прав?

Джереми у нас - эксперт по Льюису и знает все его работы едва ли не наизусть. Много кто в Оксфорде все еще помнит, как год или два тому назад Джереми читал незабываемые лекции о Льюисе и Уильямсе. Народ смеялся над названием, поскольку Льюис и весь его кружок совершенно вышли из моды. Старина Белл-Тинкер, который тогда все еще был председателем ученого совета Английской школы, от такого оторопел и пришел в ажитацию. "Если уж беретесь за такую тему, - презрительно фыркнул он, - назовите просто "Льюис" и обрежьте до шорт".

В отместку Джереми предложил поменять название на "Льюис и Каролус, или Оксфордское зазеркалье". "Или как вам понравится `Джек и бобовый стебель'?" - добавил он, но эта шутка для ученого совета была чересчур тонкой. Думаю, до лекций Джереми мало кто даже из специалистов по двадцатому веку мог назвать хоть одну вещь Уильямса за исключением, наверное, "Осьминога". Эту пьесу до сих пор иногда ставят благодаря возрождению в шестидесятые годы, после дальневосточных мученичеств огромного интереса к миссионерству. "Аллегория любви" - единственная из работ Льюиса, о которой когда-либо упоминали ученые (как правило, ее не читавшие, и вдобавок - с пренебрежением). Меньшие светочи были известны лишь тем немногим, кто прочел книжку мемуаров старого К.Р.Толкина "В ревущие сороковые, или все ходы и выходы Оксфорда и его пивных". Однако Джереми заставил большую часть клуба прочесть и других авторов этого кружка (Школы-паба, как она называлась); хотя помимо Джереми лишь Рэймер и Долбир заморочились Толином-пером и всей его эльфийской чепухой

"До старосолярного? - отозвался Рэймер. - Да нет..."

"Старина Белл-Тинкер" обязан своим именем книге переводов

[стр. 220]

древнеанглийской литературы за авторством Белла и Тинкера. Его весьма неудачная острота "call it Lewis и cut it Short" - это намек на составителей словаря латинского языка - Льюиса и Шорта. Название цикла лекций Джереми здесь опущено, но предположительно оно было таким же, как и в финальном варианте - Школа-паб (поскольку Инклинги встречались в пабах). Что мало кто "заморочился Толкином и всей его эльфийской чепухой" - всего лишь, без сомнения, самоуничижительная шутка, которая, однако, подразумевает, что "эльфийская чепуха" была по крайней мере опубликована (ср. стр. 303 и примечание 14)! "В ревущие сороковые" - это каламбур, основанный на названии южных океанов между сороковым и пятидесятым градусом южной широты, где дуют сильные ветра.

{В оригинале Белл-Тинкер - председатель the English Board. Это сокращенное название "Board of Studies for the English School, т.е. The school of English Language and literature в Оксфорде.}

(53) Поскольку Рэймер критикует плоды лингвистической изобретательности авторов повествований о космических путешествиях и путешествиях во времени сразу после того, как он отрицает существование старосолярного языка, получается, что он включает Льюиса в число критикуемых авторов. Несколькими годами раньше, однако, отец в своем письме к Стэнли Анвину от 4 марта 1938 года ("Письма, N 26") так отозвался о романе "За пределы Безмолвной планеты":

"Автор держится за образчики лингвистического творчества, которые мне не по душе...; однако это вопрос вкуса. В конце концов и ваш рецензент нашел, что имена, которые я придумал с любовью и старанием, раздражают глаз. Но в общем и целом у Льюиса с лингвистическим творчеством и филологией все более, чем приемлемо. То место, где речь заходит о языке и поэзии - о том, какую форму они принимают на Малакандре, - очень хорошо сделано и чрезвычайно интересно, оно намного превосходит обычные рассказы путешественников по нехоженым краям, ведь языковые трудности, как правило, авторы просто игнорируют или отделываются от них с помощью халтуры. У Льюиса же есть не только правдоподобие, но и глубокомыслие".

(54) Глунд - так будет "Юпитер" на старосолярном (или "Глундандра").

(55) Я думаю, что мог быть старочеловеческий язык, или изначальный адамический... - в тексте "А" здесь "Но я думаю, что мог быть - непременно был - старочеловеческий {Old Humane}, или адамический. Но он никак не может быть хресса-хлаб, родным языком хросса". Это осталось в "В" (только вместо "Old Humane" стояло "Old Human": см. примечание 44). Хросса были одним из трех совершенно различных видов хнау, обнаруженных на Малакандре; язык хросса - хресса-хлаб, он же старосолярный: см. примечание 14.

(56) старовселенский - см. начало пассажа, данного в примечании 52.

(57) Эн - это название появилось уже в тексте "А", где ему предшествовали такие варианты как "Ан", "Нор", "Эль", которые все были тут же вычеркнуты.

(58) Гормок, Зингиль - в тексте "А" рэймеровское название Марса - "Каран" (эльфийское "красный"); Венера была "Зингиль" в "А", хотя это название было заменено на другое, которое невозможно прочитать.

(59) В этом месте в тексте "А" идет реплика Джереми, который спрашивает: "Откуда ты знаешь, что побывал там?", на что Рэймер отвечает "Я там не был: я видел разные места, но не бывал в них. Мое тело никогда не путешествовало. Я видел

[стр. 221]

эти места либо косвенно, через посредство чужих воспоминаний,- точно так же вы могли бы сказать, что видели Гонконг, посмотрев множество длинных и реалистичных цветных фильмов об этом месте; либо напрямую, используя свет. Но откуда я знаю, что это за места, дело другое".

(60) В тексте "А" Сатурн не упоминается. В тексте "В": "И Гьюрючилль, Сатурн, ни с чем не перепутаешь". "Гьюрючилль" было изменено на "Шоморю", а затем снова на "Энекёль".

(61) "Кроническая звезда" (в подстрочном примечании Гилдфорда к этому месту) - слово "cronic" автор произвел от имени греческого бога Кроноса, отца Зевса, которого римляне отождествили с Сатурном; таким образом, оно этимологически не имеет ничего общего со словом "chronic", "хронический", образованным от греческого слова "хронос" - "время".

(62) По поводу покрытой бороздами Волны см. стр. 194.

(63) В тексте "А" Рэймер здесь говорит: "Я мог бы рассказать вам об Атлантиде (хотя я не называю ее ни этим именем, ни "Нумэнором"): это связано с той покрытой бороздами Волной". И мегалитическая Дверь в форме греческой буквы "пи" [которая связана с мегалитами > мегалитическая] - тоже". В тексте "В" его реплика - такая же, как в финальном тексте, но повторяется фраза "хотя я не называю ее ни этим именем, ни `Нумэнором'", из которой два последних слова были решительно вычеркнуты, и был вставлен вопрос Лаудэма (заданный "с необычной горячностью") "А как ты ее называешь?" (это произошло, когда возникло представление о том, что Лаудэм неким странным образом связан с Нумэнором, см. примечания 38, 46). В финальном тексте "Записок" появление названия "Нумэнор" отсрочено до Части Второй (стр. 231).

(64) В тексте "А" мы имеем следующее: "Но я видел моих марим [вероятно, сразу изменено на албарим], разыгрывавших одну из своих албарских пьес, драму Серебряного Древа". В тексте "А" название "эн-келадим" не появляется (см. примечание 48). С фразой "Драма Серебряного Древа" ср. цитату из эссе "О волшебных сказках", данную в примечании 43.

(65) В тексте "А" Рэймер говорит "Я не думаю, будто это выдумка; во всяком случае, не моя. Кажется, место ее действия - наша земля в иное время, или иным образом, или в [?ином месте]". В тексте "А" Рэймер от "Атлантиды" переходит к своей заключительной истории.

В тексте "В" комментарий Рэймера к Драме Серебряного Древа - такой же, как в заключительной версии, до слов "на самом деле происходит нечто подобное, и я был тому свидетелем, вероятно, наблюдая издали или разглядев с трудом". Затем идет "Я полагаю, что на самом деле мои энкеладим невидимы, пока их внимание не обращено на вас. То есть, в терминах Льюиса они похожи на эльдилов меньшего чина [добавлено: или, возможно, на толкиновских непадших эльфов, только те - воплощенные]".

Все это было вычеркнуто и заменено вставкой на отдельном листе бумаге в финальный текст до слов "как бы входя в собственные творения из любви к ним". Затем идет "то есть, они отличаются от льюисовских эльдила (пусть меньшего чина); и притом они не таковы, как толкиновские непадшие эльфы, ибо те были воплощены".

Изначально текст "В" в этом месте имел "Я думаю, [Эмберю >]

[стр. 222]

Эллор - из их миров...", как в финальном варианте. К слову "Эллор" имеется подстрочное примечание: "Рэймер сказал - очень странно, что один и тот же слог появляется сначала у Толкина в словах "эльдар", "эльдалиэ", затем у Льюиса - "эльдил", а затем и у него самого, в слове "Эллор". Он полагает, что это может быть "эльфийское", или келадимское слово. Энкеладим - создатели языков. Н.Г.".

(66) Здесь завершается беловик рукописи "С", и с этого места машинописный текст "D" следует за "В" (см. стр. 146).

(67) "Текел-Иштар", стоявшее в тексте "А", было изменено на "Текел-Мирим" еще до того, как рукопись была завершена.

(68) Томас Гексли (Хаксли), "Физиография". Данное изречение процитировано в Оксфордском словаре английского языка.

(69) Библиотека Радклиффа {по-английски - Radcliffe Camera} - здание с круглым куполом, стоящее на площади Радклифф-сквер в Оксфорде. На южной стороне этой площади расположена церковь Святой Марии, а на северной - Бодлианская библиотека. Слово "camera" в английском названии использовано в изначальном значении "сводчатая или куполообразная крыша, помещение" (от латинского слова "camera" произошли французское слово "chambre" и английское слово "chamber" {оба означают "комната"}).

 

{Библиотека Радклиффа}

Библиотека Радклиффа

{Церковь Святой Марии}

Церковь Святой Марии

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

zzzzzzzz