Моя повесть "Стрела"

Друзья! Это мой "детский" опыт, я только-только начинал осваивать ремесло. Но этот текст мне лично дорог, тем более, что к концу повести я кое-чему стал учиться.


А в мире Арды это сочинение нуменорца. Точнее - романизированная автобиография. В литературной технике я ориентировался на скупую "добальзаковскую" прозу XVII-XVIII веков: Вольтер, аббат де Прево, мадам де Лафайет и тому подобное. Добавим к этому каплю постмодернизма... 

Арторон

 

Стрела

Жизнь и приключения человека из Аталантэ

 

I. Пролог

 

…я не узнал ее. Наяву ли, во сне ли?

За сколько лиг увидал я в море серебристые отблески – купола Роменны в лучах быстро восходящего солнца?

Кто построил мраморную набережную?

Сколько трубачей! Среди нас важные персоны?

– А они всегда тут играют.

Столько шелка в толпе! А почему на головах нет венков? Переменился праздничный обычай?

– Так нет никакого праздника…

Все люди улыбаются!

– Жить стало веселее! И потом… теперь так принято!

У меня, должно быть, неумный вид?

– Есть немного… не огорчайтесь! У всех такие лица. У всех, кто не бывал здесь четверть века или не видел Роменны Прекрасной! Держитесь, это только портовый город. Королевская столица вас ждет впереди!

 

Ананасы продавали за медные деньги:

– Берите смело, сородич! Ни один человек не пострадал… слава Зигуру.

 

Белый гнев, приговор, вода – словно сон полузабытый. Главное – не позабыть, с чем пришел! У меня за плечами давний приговор Наместника: смертный приговор. И все-таки я перехитрил судьбу – я добрался до родного Острова и, стоя на площади, воззвал к правосудию Короля…

Меня обступили приветливые горожане, в одном из них я признал старинного знакомца. Мы отправились к эмиссару Великого Государя, мой провожатый говорил, не переставая; забыв об опасности, я едва за ним поспевал – с ананасом в руках, попугаем и разинутым ртом…

 

…маленькая лошадка бодро тащит в гору непомерную каменную плиту – столько не вытянет тяжеловоз на чугунном пути. Следом – фургон. Наглухо заколочен. По обе стороны – по два щитоносца, а на самом фургоне выписана большая мордастая рыба с человечьей ухмылкой. Что можно так зорко хранить? Алмазы из заморья? Огневую машину «друг рудокопа»? Так не поместится… Бумаги архиважной гильдии? И что означает рыба?

Ах, как много на Острове тайн – и все предстоит раскрыть!

Звон на мостовой. Я не успел оглянуться – смуглый человечек в шафрановом колпаке убрал за лошадью. На его сандалиях железные подошвы – зачем??? Опускаю глаза – а рельсов-то и нет! Вижу две гладкие черные полосы на их месте.

Что это???

– Темный лед. Только не наступите на полотно!!! Вы ж ничего не понимаете…

Что же можно везти в том фургоне?

– Об этом… потом, потом! Послушайте лучше о славных деяниях Короля!

 

– Король Ар-Фаразон – да живет он вечно – самый щедрый монарх всех времен и народов. Всякий  природный нуменорец (ну, из благонадежных, разумеется), получил право на Государев Дар! Зерно, вино, масло, мясо, ткани, зрелища, квартирное серебро – что еще надо от жизни? Каждый человек в наши дни, даже нищий чужестранец – я повторяю, каждый – носит на груди хлопчатобумажную рубашку! Скажете, для жизни достойной и этого мало? Вот потому и не сидит без дел простолюдин! В Роменне армия писцов, армия приказчиков, армия м-м… управляющих. Искусные мастера, как и везде, в цене: богатые любят разные художества. Работы не столь почетные переложили на плечи приезжих – смотрите, сородич, сколько на улице низших людей! Сыты, довольны, прилично одеты!

Лазуритом сверкнули колонны дворца. Мы пришли. Я тяжко вдохнул и запрокинул голову.

Воздушный корабль проплывал над городом.

– Один у нас такой… И на вершине счастья, как нас учит великий Зигур, надлежит хранить бдительность! Что если в мастерские проберется враг? Или – упаси Зигур – сломает Путь? Воздушная стража не спит, чтобы горожанин спал спокойнее.

Что-то меня насторожило в маневрах аэростата, в его изящных, неожиданных обводах... чудо! Чудо! Он летит против ветра!!!

 

Кто опишет Роменну Прекрасную – город, в котором каждый дом сияет мрамором и горит золотом?!  Хрустальные лестницы и висячие сады, бесчисленные изваяния, витражи в каменном кружеве, вольеры полные невиданных зверей! Кто опишет радугу в фонтанах? Сколько лет я прожил у эльфов, удивить меня нелегко… но в этот час я себя спросил: а шел ли я по правильному пути все эти годы?

Теперь ведь по воздуху – как по морю! Я был восхищен, околдован, раздавлен. О дивные, дивные создания всесильного человеческого разума!

О удивительный новый мир!

…кто увидит последний закат?

 

II. Темная кровь

 

Я, Ворондиль, сын Изиндубэля, наблюдал гибель старого мира. Напишу о своих бедствиях и надежде! А если читатель спросит, почему тон моего сочинения и слог его изменяется, отвечу: ведь изменялся и я, и мир вокруг. Ибо неверно говорят: «и времена, и люди одни и те же» – бывают необыкновенные превращения. События недавние и страшные описаны ярче, помнятся лучше и навсегда останутся передо мной.

 

***

Я был мальчишкой. Скверным, невоспитанным мальчишкой: с ровесником не уживался, старшему дерзил и не держал на привязи язык. Зато чужое слово принимал как пощечину! Но все же самой злой обидой я почитал унижение слабых...

Отец и дед меня учили Знанию и Закону на трех языках. Память была безгранична, лень – чудовищна. Баллады запомнились сами собой – изучить право не хватило терпения. Душа лежала к военному ремеслу. Бойцом я стал скорее горячим, нежели искусным, и Баранор (это мой дед) ручался, что настоящего солдата из меня не выйдет. Выдержки никакой!

– Кто знает? – молвил Нардубэль, дядя по матери, командир щитоносцев и превосходной души человек.

Эти слова дорогого стоили. Два года я работаю щитом и мучаю трактаты правоведов, пытаясь обуздать неподатливую природу…

 

Дни старого Короля были сочтены, и каждый ждал больших перемен в государстве. Враги Верных снова поднимали головы.

Однажды зимним вечером сижу я у чужого очага в окружении сверстников. Некая дева начала злословить, вспоминая мою нечистую кровь. Я вскочил с места и вдруг понял, что кулака не удержать! Тогда я выхватил из очага раскаленные угли и стиснул в больной руке – кулак от боли разжался, и постыдная, скотская ярость меня оставила.

Стыд мучал дольше, чем заживающий ожог. С каким трудом я уберегся от вечного позора! Мне ли стыдиться крови и предков? Ведь некогда моя семья занимала на Острове самое видное место… Все изменилось в одночасье – и дым пожарища еще витал над нашим домом.

 

III. Крах дома Хьеллемара

Семейное преданье


Ворондиль Древний, лорд Хьеллемара в Эльданне, в час коронации не произнес ни слова – и поспешил домой на следующий день. Не очень-то прилично! Но, как подозревал Ворондиль, нового Короля его отъезд не опечалил. Лорд был неглуп и понимал: при Короле Ар-Гимильзоре Верным милости не видать.

Владыка Хьеллемара втайне гордился редким дарованием: он знал заранее, когда в заливе появляется парус. Поэтому Ворондиль и поспешил домой с сыновьями и родичами. Радушно приняли в Эльданне эльфов – но ко хмелю примешивалась горечь, и старый лорд не скрыл, что праздник может стать последним. И он передал гостям недобрые речи, которые услышал из уст государя.

 

Странный человек с осанкой и застарелым шрамом на щеке испрашивал аудиенции у Короля. Он тяжело дышал и озирался. Спросили, о ком доложить; человек проронил «Марталмо» – эльфийским именем его назвали отец и мать. Камергер нахмурился.

– Так и представить – Марталмо?

– Нет же, – ответил незнакомец. – Зовите меня человеческим языком, «Опора Трона» – Задун-Тарик.

С тех пор его только так и величали.

И сказал Государю Задун-Тарик:

– Мой дядя, Абразан-Ворондиль, презрел ваш праздник и закон и поскакал на запад, о, Король! Он принимает ваших недругов! Он слово в слово передал им ваши речи. А эти речи могут не понравятся Западным Владыкам. Стыдно мне и совестно, что дядя преступает ваш закон, о, Король! Но не могу молчать! Ведь Государь и народное благо дороже мне, чем заблуждения родича. Как я надеюсь, ваш приговор будет не слишком суров.

Страшно разгневался Ар-Гимильзор и заключил Ворондиля под стражу, и правил суд, лишил его владений, изгнал навечно из Эльданны Старый лорд скоро исчах от горя.

Сын его уехал в Средиземье. Внук возвратился в Нуменор с супругой-полукровкой, когда престол занял друг Верных, Тар-Палантир. Молодость он провел в стране эльфов, а ныне занимал должность при дворе наследницы. Это мой дед, Баранор. Отец, Изиндубэль, стал видным правоведом.

Родовые имения нам так и не вернули.

 

Властелином Хьеллемара стал Задун-Тарик – опора Королевского Дома на западном побережье. Верховный эмиссар Запада доносил монарху о тайных делах и замыслах жителей Андустара. И вот прибрежные поселения опустели, на месте виноградников раскинулись луга, как будто стада пожрали людей. Верховный эмиссар с друзьями скупал за четверть цены земли изгоев…

В новых владениях Задун-Тарик срубил все маллорны, а древесину продал за большие деньги. Деревья напомнили ему о гостях? Отрубленные ветви ойолайрэ и нессамельды сложили на берегу, и, когда в море сверкнул парус, новый хозяин своей рукой запалил костер вышиной с дом; тяжкое благоухание валило с ног палачей деревьев. С того дня никто не видел эльфийской ладьи в водах Эльданны. Но много кораблей со всего света спешили в торговую гавань Хьеллемара!

Разбогатев на перепродаже земель, лорд Задун-Тарик вложил недоброе золото в заморские владения и флотилии работорговцев. Его слово звучало в Совете, и ни один наместник не мог пренебречь его письмом. Компании откупщиков в разных частях света он крепко держал в руках. На свои деньги лорд содержал небольшое войско для отлова рабов в диких землях.

Слава вельможи перешагнула моря и пустыни. Преданность Государю вошла в пословицу. И повелел он выстроить мраморный мавзолей, выше дворцов живых, и золотыми буквами начертать жизнеописание, полное красивых слов и славных дел. Но не могли бальзамировщики сохранить драгоценное тело! В живом теле завелись какие-то черви и стали его пожирать изнутри: чудовищная смерть настигла нуменорского лорда. Ему и двухсот не исполнилось... Зловоние полуразложившегося трупа мешало погребальному шествию.

У Задун-Тарика было много потомков и в их числе весьма достойные люди. О них еще зайдет речь в нашем повествовании…

 

Мне ли стыдиться нечистокровных предков?

 

IV. Кинжал

 

Настал восемнадцатый день рождения, мне подарили кинжал-экет из королевских кузниц!

Я заточил оружие, вышел на арену и на виду у толпы заколол медведя. Кое-кто из Людей Короля хвалил меня за «мужество». Близкие рассудили иначе.

– Зачем ты это сделал, Ворондиль? Мало – убить безоружного без нужды. Мало – заслужить рукоплескания людей, от которых тебе приличнее терпеть поношение: настолько они недостойны, настолько неразумны, настолько на тебя похожи! Без всякого смысла ты поставил на кон жизнь – положим, для тебя она не дорога… а про отца с матерью подумал?! Посему – верни кинжал обратно. И не возьмешь в руки, пока не научишься обращать свое мужество на более достойные дела.

Так отчитал меня Баранор, дед, на семейном совете.

– Кто же найдет мне достойное дело на Острове? У нас ведь нет войн...

– Пока рассуждаешь так, тебе никто и не даст оружия в руки. Мальчишка!

И неожиданно поднял голос дядя:

– Увы, нет. Уже не мальчишка. На острове много людей на него похожих. Не только в стане наших противников. Все они ищут доблести и справедливости – уже не чуя, где доблесть и справедливость. Нет, время этого не залечит.

– А что излечит, по-вашему? – нахмурился Баранор. – Я верно понял, вы желаете назвать средство?

– Знаю одно. Опыт. Сердце у него незлое. Услышав стон смертельно раненого, он возненавидит войну.

– Это еще что за выдумки? – вспыхнула мать.

– Я могу взять его с собой в колонию.

Вся семья превратилась в один возмущенный голос: ребенка – на войну? Пропадет! Его и в строй не возьмет никто…

– Кто сказал, в строй? По примеру предков – младшим письмоводителем при особе наместника. Пользуясь связями, похлопочу. По обычаю, такую должность замещают благородные юноши, только не всякий теперь соглашается на это место. Пишет Ворондиль красиво. Воспитан. Выдержке научен. Да, адмирал-наместник – не наш человек… но с юношей буду я. Не обнажив оружия, он узнает цену жизни и смерти. 

 

Зиранхибиль, моя мать, возразила очень горячо. Вспыльчивость, неразумие – кто знает, что натворит ребенок, наглядевшись, как унижают меньших людей? При виде рабов, наконец! Ведь наш путь лежал в колонию Людей Короля.

Сейчас Нардубэль уступит разгневанной сестре – время отложить едва блеснувшую надежду в душный чулан... Нет – время вмешаться самому!

– Ваше право, можете не отпускать! Мое право – уйти на войну, когда мне стукнет двадцать один, день в день. Уйду, куда захочу: без наставника, без благословения. Одно обещаю: с достойной целью сражаться. Не на потеху толпе – за Государя! Вот мое нерушимое слово. Этого ль вы хотели?

 

Все прикусили языки. Первым откликнулся дядя:

– Юноша сказал свое слово. Советую отпустить Ворондиля со мной. Пока я жив, с мальчиком ничего не случится, и сам он дел не натворит. Я знаю его и смогу удержать в узде. Ручаюсь – иначе я тебе не брат, Зиранхибиль. Ты говорила о беззакониях и жестокости? Волчье время не за горами, а на пороге. Если дар предвидения мне не изменяет, то все заморские гнусности, о которых так часто слышим, мы очень скоро увидим на Острове своими очами. Лучше узнать о таких вещах слишком рано, чем слишком поздно. Он увидит войну – и возненавидит, и вернется человеком с горячей душой и кремневой волей! Достойным своей семьи человеком.

Тогда отец, Изиндубэль, объявил:

– Я выслушал стороны. Отцовской властью дозволяю Ворондилю отплыть в Средиземье. Опеку над моим сыном примет Нардубэль: опытный наставник и верный заступник. Нардубэль, мы на вас рассчитываем! А ты, Ворондиль… ты когда-нибудь поймешь, какую боль причинил матери и мне.

Баранор вернул мне оружие и объявил, что совет окончен. Зиранхибиль быстро переводила глаза от брата к мужу. Глаза ее были полны ненависти.

 

Никто не рад, но поздно отступать от сказанного!

***

Утвержденный навек уклад пал в одночасье: как неожиданно переменилась жизнь моя! К чему описывать утомительную беготню, полные зависти глаза и в четверть уха услышанные советы? Ведь, падая на ложе, я уносился к другим берегам, я видел горы, горы! Мне снились Великие Земли и снежные вершины, дивные и грозные, хотя наяву я их никогда не знал.

А за морем неспокойно: дикари восставали в разных краях, и люди осведомленные шептали о «пальцах невидимой руки». В одной отдаленной колонии дела шли из рук вон плохо – новому королю пришлось спешно снарядить флот и набрать малое войско. Испытанный полководец назначен наместником, Нардубэль – его «левой рукой»: ему надлежит возглавить всех щитоносцев. Замирив страну, правитель передаст ее под начало надежного человека, а сам, с флотом и войском, поспешит далеко на север, к Земле-без-имени.

Сколько раз я обнажал листовидный клинок и без успеха пытался разгадать руны! «Быть может, именно тебе выпадет удача – выпить кровь «Короля Людей», бесстыдного самозванца на темном троне!»

 

Я чувствую соленые брызги на губах. Темные лебеди, непроглядная вода, низкое-низкое небо. Эскадра на горизонте: черный флагман начинает погружение в никуда, и только сердце зябнет от безвыходной скуки. Сверкнула молния: меня разбудила мать. Глаза ее слегка покраснели, а голос остался ровным. Скоро светает – пора в дорогу.

Когда стих стук копыт, она так стиснула руки, что на ногтях появилась кровь.

 

V. Миротворцы

 

Наш адмирал оказался очень важным господином, на голову выше всех своих гвардейцев. За трапезой рассаживались по чинам, и мне не было обидно занимать последнее сиденье, участвуя в столь славном и благопристойном пиршестве. Стоило  наместнику приподнять бокал, сотрапезники – все восемьдесят персон – вскакивали с мест. Всего же на флагмане разместилось восемьсот человек, и жили не очень тесно.

Каждую женщину, не исключая поварихи и прачки, адмирал Бэлазар величал на вы и при встрече небрежно раскланивался. Его манера и стать не могли не внушить уважения! А за всякие непристойные выходки наместник особым эдиктом нуменорцам присудил денежный штраф, низшим людям – телесное наказание. Впрочем, нога иноплеменника не ступала на палубу нашего флагмана, а дунедайн всегда учтивы. Наше предприятие станет славным состязанием на поле чести! Дядя принимал мои восторги с кисловатой усмешкой…

Сперва и небо, и ветры были знакомы. Но недели ползли – все выше блестели невиданные созвездия. Когда пересекли Пояс Арды, меня, по народному обычаю, посвятили в моряки. Много сухопутных людей впервые оказались в южной половине мира, так что нашлось довольно охотников; обряд равнял седовласых с юнцами. Кое-кто переполошился и теребил кружево, хотя посвящение казалось пустяком: взобраться на верхнюю рею и с высоты тридцати ярдов прыгнуть в море. Довольных и мокрых моряков ожидали на палубе знатные вина и яства. Господин адмирал и старшие офицеры заранее разошлись по каютам, чтобы не мешать общему веселью.

 

Ступив на Большую Землю, почти все люди странно преобразились. Я не могу сказать, что поразило меня сильнее – высокомерие нуменорцев или низкопоклонство меньших? Я вступил в мир рабов и господ.

Древний закон не учил меня презирать меньших людей. Но, увидав их воочию…

 

Два чернолицых старосты явились с жалобой на солдат вспомогательного отряда: те реквизировали в селении весь скот и кому-то отрезали оба уха. Третий час ожидая аудиенции, они от безделья заплевали весь пол у порога приемной.

– Что?!

Я не сдержал возмущения. По лицу старшего письмоводителя проползла усмешка очковой змеи. Он процедил:

– Как это понимать, милостивые государи мои? Вы у себя в хлеву или у лорда во дворце? Настоятельно вас прошу – своими языками пол вылизать – ша-а-гом марш!

Старосты подобострастно согнулись, и один полез на четвереньки. Я лишился языка; мой бойкий товарищ расхохотался.

– Вот картина, достойная пера! Да не лижите вы пол – возьмите тряпку, не позорьтесь! Братья наши меньшие… «Своим языком» – это фигура речи! Мы с господином Абразаном пошутили.

Я вцепился глазами в товарища.

– У вас странные риторические приемы и в высшей степени странные шуточки, господин…

– Остепенитесь, господин Абразан! Или Ворондиль, как вам больше угодно? Стоит ли двум нуменорцам ссорится из-за ЭТОГО?

Я не нашелся тогда с ответом.

 

Казалось, подвластные заслужили подобных владык сами… впрочем, у нас привыкли списывать всякую гнусность на счет «дурной крови»! Тогда правители как бы не в ответе за нравственный облик подданных…

 

Замиряя страну, воины творили дела, о которых мне до сих пор вспоминать противно. Но к нашей чести, дядя всегда стремился облегчить участь меньших людей. Везде, где можно толковать приказ двояко, Нардубэль обращал его на пользу беззащитному. Но и ему порой приходилось смолчать.

– Приходится. Мы не наместники, не все в нашей власти. Возражая лорду, не разгребай огня ножом: знай, где остановиться! Перешагнешь черту – и себе шею свернешь, и никому больше помочь не сможешь.

Так повелел наставник, приходилось следовать по его примеру.

 

У писарей в походе мало дела… и вот мне подвели какую-то кобылу, велели скакать в расположение авангарда: все вестовые разъехались. На шкуре этой клячи впору писать скорбные элегии... Я сам хворал – как люди заподозрили, три дня назад меня укусил тарантул. А по равнине рыщут дикари на своих племенных, и терять скальп мне очень не хочется!

Нужда – мать смекалки. Я отобрал у обозников из низших полведра огненной воды, запрещенной уставом, и быстро напоил свою клячу: понеслась она, словно конь ретивый. Прискакал с донесением, старший офицер глядит на нас и говорит:

– Ты никак пьян, господин письмоводитель?

– Никак нет, ваша милость! Пьян, да не я – мой конь-огонь!

Меня тут же аттестовали как «находчивого юношу», и, распознав удальца, дали приличного коня: теперь именно я развозил приказы, когда адъютантов под рукой не находилось.

 

Замирив Приморье, мы оттеснили мятежников и дикарей к подножию Драконовых Гор: и до развязки недалеко. Адмирал-наместник с гвардией и свитой прошествовал сквозь чумазую деревеньку, окруженный глазастою толпой признательных поселян. Общение с благодарным народом не было долгим; и наместник подвел ему итог:

– Впервые вижу столько людей в козлиных шкурах.  

Вонь стояла хуже, чем в слоновнике; когда слуга подносил наместнику лекиф с лавандовым маслом, мы все ему отчаянно завидовали. А говорят, «солдата грязью не удивишь»…

Исчезновение собаки адмирала заметили не сразу. Отряжая всадников, Бэлазар произнес несколько слов, которые не обещали похитителям ничего хорошего... 

Я разыскал их в неприметной лощинке, погнав коня на вкусный запах по тропе, средь иссушенных зарослей заморского дрока. Четверо чернолицых, упражняя челюсти, приканчивали плохо прожаренное жаркое, не сразу заметив нависшую тень и занесенную плеть.

– Хей, приятели! Конец обеда. Приглашаю на аудиенцию к господину наместнику!

Трое костлявых подростков, не разгибая спины, продолжали жевать.

– Вам человеческим языком сказано?!

Седовласый поселянин со вспученным животом, уставил на меня тоскливые собачьи глаза.

– Жри с потрохами, таркиль, твоя взяла, – процедил старик. – Жги. Вешай. Режь. Дай же и нам доесть, жалко что ли? Потом уж веди. Будь человеком! Может, в последний раз балуемся собачатинкой…

Я опустил плеть и, пряча глаза, уронил наземь мешок с запасом и дорожный хлебец.

– Избавители вы наши! Миротворцы! Ваши антинданты последнюю козу леквизировали! Крысы от голода околевают – корешки жуем, белой глиной закусываем! Одного сына не запродашь – другой с голодухи помрет. Высшие люди вы! Миротво-орцы! Срам и позор!

Я всыпал коню плетей и ускакал скорее суховея. Меня не спрашивали – я ничего не рассказал.

***

Столько месяцев на войне – а битвы не видел! Зато я знаю теперь, что такое пыль, зной и стужа.

Смысл этой изнурительной беготни от меня ускользает – что говорить о простом солдате? Мы знаем все, что в битве победим. И враги знают – и от свидания уклоняются! Мы бы их всех догнали и показали, где орки зимуют, если бы не отряды союзничков, безнадежно замедлявшие наше движение. К несчастью, нуменорцы – это треть войска, и без поддержки меньших людей драться станет опасно.

Даже я – дунадан – устал. И вот мне открылся расчет полководца – измотать неприятеля, пока лишения и болезни не выкосят его ряды. Где стонет нуменорец, обычный человек падает замертво... У врага половина лагеря истекает кровавым поносом, каждый день люди остаются без сил на горячей земле; налетают конники и режут всех как поросят. Нашим союзничкам много легче: за грязь в лагере их секут. Больных в нашем стане немного, из нуменорцев – никого. И отстающему не грозит гибель: враг убегает, не жалея ног, добра, больных товарищей!

Приходит срок – наместник отпускает союзников, дунедайн настигают поредевшее войско. Как все мы жаждали сражения! Какой высокий боевой дух! В крошево – неприятеля, зараз поквитаться за нескончаемую погоню, только бы погоня кончилась!

Вражеские порядки заколебались – цепь наших лучников колотила по противнику так, как молотилка бьет наливной колос. Строй наш был нерушим и прекрасен – конечно, я о том не задумывался, разнося приказ в пыли боя... Дядя выстроил щитоносцев и, став на острие дирнайта, повел их на полчища южан. Так сквозь живую изгородь проходит бешеный мумак!

Врагов вокруг – как в поле лебеды. Они должны нас окружить… они разбегаются как позорные обозники! Кто кажет спину неприятелю, тот получает копье меж лопаток. Когда столкнулись щит в щит, убитых было немного – бегущих уложили видимо-невидимо.

Нам дело обошлось недорого: в дирнайте три десятка смертей. Но среди павших оказался мой наставник, мой дядя Нардубель. Он еще услышал победные трубы и истек кровью через полчаса – я стал свидетелем стремительной агонии и сам закрыл глаза ему, пропел песнь, бросил первый ком земли, хороня в этот день свое детство...

И так велика была общая скорбь, что один варварский князек – гостеприимец дяди – повелел своим людям обрить головы, а у любимых коней собственноручно усек хвосты и уши.

Красивая победа, достойная нуменорца смерть!

 

 

VI. Мой ответ Бэлазару

 

Мятеж подавлен. Не сдалась одна только крепость. Союзники из крепости примкнули к мятежу и умертвили наших  послов. Теперь предатели повязаны кровью: ничего доброго сдача им не сулит. Враг понадеялся на силу укреплений, а наместник быстро захлопнул крысоловку, обведя город контрвалационной линией. Оставив на осаде старый гарнизон колонии, Бэлазар, с помощью откупщиков и негоциантов, за считанные дни обратил в звонкую монету всю изъятую землю, пленников и другие товары, погрузил войско на суда, с попутным ветром полетел на север – к истинной славе, к истинной власти. К радости полководца, известья с севера становились все тревожнее.

Теперь было много золота, но немного клинков; на севере правами наместников пользовались другие лорды. И все-таки Бэлазар готовился к состязанию за славу и почести и проницательным взглядом оценивал каждого советника и офицера. Не приглядываясь внимательно к маленькому письмоводителю…

И тут до адмирала долетает известие – не спрашивайте, какими путями, теряюсь в догадках и я. Клятвопреступники получают пощаду! Местоблюститель договорился о сдаче, обещав свободу и жизнь всем, кроме зачинщиков мятежа. Тут многие смеялись: прождал бы старый интриган полгода – бери твердыню  брать голыми руками, не связываясь кондициями! Оружья вернее голода – нет. И как теперь карать клятвопреступника, чтобы никто не смел убить наших послов?

 

И вот на борту флагмана Наместник созывает совет друзей.

– Задал задачку… старый лис. Ну что же, господа? Тому, кто наказывает за измену, не следует изменять собственному слову. Этих детей и женщин продавать нельзя. Передаю их до конца жизни под ваше покровительство, мои добрые друзья и соратники! Все вы небедные люди и знаете, как о них позаботиться.

И по суровому как январское утро челу властителя пробежала тонкая, добрая улыбка.

Вышло по сотне даровых работничков на каждого: на плантации, в мастерские, в домашнюю прислугу. Такую челядь невозможно продать, однако доход ожидался изрядный, когда детишки подрастут. Свита славила милосердие, справедливость и необыкновенную щедрость господина наместника.

– Что до мужчин, – продолжал польщенный адмирал, – ни один смутьян не будет умерщвлен. За свои преступления они на двенадцать лет отправятся на медные рудники – в исправительный лагерь. Сдается мне, за это время они как-то сами… переведутся. Пиши, Абразан!

– Я не стану писать преступных приказов, господин наместник.

– Помилуй, юноша, здесь люди знают закон получше твоего.

– Вы держите обещания с ловкостью, достойной стародавнего короля Тингола. Кто не знает рудников Фазун-Тарика? Колодников-рабов пугают рудниками – у тех сразу коленки дрожат. Это медленная казнь! ТАК нуменорцы обещания не держат!

– Помилуй, кому ж еще там работать? Дураку-рабу, сломавшему колесо?

– Так надо обходиться по-человечески…

– Не твое дело, мальчик. Об этом я позабочусь сам. Все формальности соблюдены. Выполняй приказ или пожалеешь.

– Нет.

– Писаря! А ты – вон из каюты!!!  

– Постойте, Наместник, – я стал выходить из себя. – Ловко же вы купили свою свиту, переложив на ее плечи ответ! Соблюдены все формальности… вы идете путем Врага, Бэлазар. Люди, остановите беззаконие!

Выражение гнева исчезло с его лица, словно сползла очередная маска. В уголках рта заиграла улыбочка, и адмирал подмигнул кому-то за моей спиной. И сказал очень негромко:

– Какая трогательная забота о низших людях. Нет ли у тебя родственничков среди предателей, мой Верный друг? …путем Врага, говоришь? И это ТЫ имеешь наглость поучать МЕНЯ – ты, темная кровь, внук низкорожденной женщины?

Бэлазар усмехнулся, оборачиваясь к друзьям. Ропот замер, окаменели все глаза. Все ждали развязки.

– Откуда еще могут произрасти столь противоестественные наклонности? Кто знает, благородные господа, не была ли эта особа беглой рабыней? Не принесла ли жертвы на алтаре Врага?

Все это гнусный навет. В жилах моей прародительницы текла кровь благородных вождей-северян. Нет, эти люди идолам не кланялись, не возводили храмов и с Врагом не имели дел. Во все века – друзья нашего народа. И если адмирал не потрудился вникнуть в суть дела, это его нисколько не обеляет.

Бешенство застелило рассудок как тугой бледный кокон. Рука дернулась и нашла рукоять…

Другие руки легли на плечи – стражники сделали свое дело своевременно, со сноровкой и проворством.

– Нападение на наместника! – выпалил наместник, изображая замешательство. – Жезл суда!

 

Все понеслось, как в нелепом сне. Суд был скор. Смертный приговор.

– Господа! Ваш лорд щедро награждает за верную службу – умеет он и карать. Беспощадно. Вот так.

И адмирал согнул как шпильку чей-то нож, на его беломраморном лице ни черточки не изменилось.

– Сегодня вы видели и один пример, и другой. Выбирайте, что вам больше нравится, господа. Преступник приговорен к смерти согласно закону. Есть несогласные?       

Но господам сотня даровых работников нравилась больше, чем кровавая секира. Все они крепко задумались: человек умеет править.

 

И тут решил выступить я. Звонким мальчишеским голоском отчеканивая каждое слово, точно гвоздь в позвоночник врагу.

– Довольно! Хорош – гнуть столовый нож! Мой экет возьми и попробуй, согни! Сворачивай фарс – ты, трюкач, лицедей!

Глупые рифмы срывались с языка, негаданные…

«Лицедей»: удар настигает цель! Высоконосый лорд, позеленев от праведного гнева, дернулся и сделал тот самый жест, за который только что присудил меня к смерти…

– Опереточный злодей…

 Взвизгнул, попытался взять себя в руки, схватил жезл суда и учинил то, что нуменорский лорд никогда бы себе не позволил: стукнул меня жезлом по зубам…

Я выплюнул два зуба на стол и так расхохотался, что в глазах заплясали маленькие зеленые эльфики.

– Вот и сорван твой спектакль – актер погорелого театра!

– Уберите его! В трюм! Живо! Отделить от экипажа!

– Кровь! Занавес! – успел прохрипеть я под занавес, цепляясь за дверной косяк.

 

VII. Темная вода

 

Один-один в мою пользу! «Лицедей» уязвил его не меньше, чем меня «бабушка-вастачка». Заметим, первое было поближе к истине.

Прошли часы, по приказанью Бэлазара пришел врач. Вот, адмиральская шутка, думал я: поставить зубы сегодня, чтобы отнять голову завтра! Засим я уяснил положение вещей и приободрился.

Апеллировать! Показательную казнь на борту отметаем с порога: не подобает палубу кровью пятнать. Пришлось адмиралу гнуть тесак… И на рее он не посмеет повесить, как делают низшие: этикет не позволяет. И отсылать корабль назад Бэлазар не станет: больно я важная птица… так остается – на Север! Там власть имеют другие наместники – недруги нашего хитреца. Не оправдываться – обвинять! И мы еще заварим для адмирала кашу с гвоздями! Терять нечего!

Законен ли приговор? Конечно, суд проходил при открытых дверях, и в зал ввели две дюжины надежных матросов, представлявших «народ»... не, больше не поместилось бы в зале. Как ловко наш Наместник соблюдает формальности!

Адмирал, наверное, и сам понимал, что просчитался, и от запальчивого, обреченного на смерть юнца с гремучим языком и связанными руками нужно ждать чего-то дикого и невообразимого. Его гнев не бывал долгим и всегда уступал место далекому расчету.  

 

Много дней содрогалась ворчливая бездна; я чувствовал, как безнадежно бьется о борт бессонный вал и ворочается с боку на бок огромное судно. Каково морякам на палубе? К девятой заре волна и ветер стали чуть смирнее, и в ясном воздухе дозорные увидали землю. Пять лиг в длину, коварные рифы, дурная молва – вот и все, что можно отыскать в старинных лоциях. А в новых звучит только имя – Êphalak Nimír-zâin. Морские дороги давно изменились, и в наши времена редкий парус мерещится в туманном окоеме…

Эскадра отклонилась от начертанного пути. Хотя власть наместника не простиралась до этих широт, в его лисьем уме созревал замысел.

 

Бой колокола. Меня вытащили на палубу, избавили от оков. Кружится голова, утренний свет слепит, редкие градины отбивают дробь, воздух свищет, соленые брызги летят по ветру. Адмирал объявил, что откладывает исполнение приговора. Осмотрительность и человеколюбие не позволяют ему казнить нуменорца, не уяснив до конца мотивы нападения. Но разбирать мое дело он не станет – идет война. Меня высадят на необитаемом острове и, когда кончится кампания, снова возьмут на борт. Настанет мир, закон позволит мне апеллировать к Королю.

Кто мог предугадать, что череда сражений растянется на долгие годы и завершится пленением Саурона?

– Подумаешь на досуге, кто ты такой и что ты такое. И помни – мой приговор остается в силе. Ты сможешь покинуть остров только на корабле моей эскадры, иначе тебя повесят на первой попавшейся березе.

Команда славила милосердие и человеколюбие наместника. Кое-кто вполголоса бился об заклад, что по холодной штормовой воде пловец попадет не на берег, а прямиком на дно. Земля серела не близко…

 – Прощай!!! – кричали матросы, но воющий ветер относил эти голоса куда-то в прошлое, в ускользающий от меня мир живых, пока в жилах растекался свинец, и черный ливень хлестал по высокой волне…

И мне казалось, мы все утонем – друзья и враги, корабль и вожделенная земля, до которой мне не добраться…

 

VIII. Cocosse

 

Так, неожиданно для самого себя, я очутился один на необитаемом острове: меня просто вытолкнули в ледяную воду. Там я избавился от пояса с плащом, чугунной гирей тянувших ко дну. Одна мокрая рубашка осталась, и ту скоро износил. Все вещи пришлось добывать самому, жизнь оказалась беспощадным учителем. Опыт последней кампании не пропал даром, ведь я по доброй воле исполнял лагерные работы, деля с простыми воинами труды и тяготы. И несколько месяцев на войне кое-чему научили меня, иначе бы мне, наверное, и не писать этих строк.

Дни напролет я изучал плоды и травы, не отваживаясь досыта поесть: кто бы мне сказал, какие растения ядовиты? Среди плодов мне был знаком один кокос – на званом обеде подавали как заморскую диковину, а здесь он растет привольно, словно маслина или репа. Тут я напал на месторождение кремня! Сколько чудес я ни увидел впоследствии, ни один князь не преподносил мне столь драгоценного дара! Разжившись таким богатством, я после отчаянных неудач получил наконечники для дротиков, огниво, ножи. Смастерив лук, начал охоту на коз: их в незапамятные времена привезли на остров добрые люди. Нескольких козлят мне удалось приручить: сперва держал их на привязи и кормил травой, потом они сами ко мне привязались. Животные подросли, появилось молоко!

И все-таки первый год был нелегок. Не ловилась рыба – что я мог поделать? Попробовал все, даже пытался бить ее из лука в ручьях, как настоящий дикарь. Козлиные шкуры вызывали омерзение, а кроме них нечего надеть. Остров изобиловал корабельными крысами – черные, длиннохвостые и злые, они не давали мне ночью покоя, бегали по лицу и даже кусали за пальцы ног. Но злее крыс оказались муки немоты – где я мог найти собеседника?

Мало-помалу на этой земле я освоился. На каждый из мучительных вопросов нашелся простой и достойный ответ. Козлиные шкуры выкинул, сплел из коры набедренную повязку; остальная одежда оказалась излишней – нет на острове ни холодов, ни жителей. Нужна ли мне рыба, когда на берегу столько раковин и больших черепах? Козьим молоком я соблазнил кошек-островитянок, и крысы больше не приближались ко мне. Моим собеседником стал разбитной разноцветный попугай – очень смышленая птица. Какой-то затейник выучил его разговаривать по-эльфийски!

Так я прожил на острове еще три года и, пожалуй, был счастлив. На закате и при свете звезд пел я старинные гимны во славу Валар. И каждодневно я купался в море, а иногда нырял у рифа и собирал жемчужины. Однажды так увлекся, что не заметил акульего плавника. Глупая, злая рыба пробует на зуб незнакомца; моя плоть так не похожа на еду, определенную акуле природой! И она разжимает челюсти. Все не как у людей…

 Козы кормили меня молоком, пока я снова не вышел на охоту. Попугай оказался настолько смышлен, что носил мне во фляжке из коры родниковую воду – более надежного друга я не могу пожелать своему читателю! Следы акульих зубов остаются на моей ноге до сих пор...

Досуг был долог. Много недель носил я с берега валуны, пока на склоне холма не появилась надпись тенгваром: I nóre Eldameldo Vorondilo. Можно, оказывается, бегать в набедренной повязке из коры, оставаясь Верным Дунаданом…

Я разговаривал с камнем и кроной, пытаясь объять необъяснимое и безмолвное, но мир ускользал от меня, словно солнечный зайчик на огненном гребне. Остров мог говорить со мной, дышать и жить рядом со мной – а я о том мог только гадать, потому что был частью Острова. Старания рачительного земледельца легко перепутать с игрой безрассудной стихии, если глядишь из мышиной норы. Но, если очень хочется, и в птичьей болтовне можно отыскать глубокую двусмысленность – там, где и первого смысла, наверное, нет…

 

Настал день, странные гости навестили затерянный в океане остров: понырять у рифа, поглядеть на южные созвездия. Долго мореходы Кирдана не могли догадаться, что за странный белокожий дикарь бегает по пляжу и размахивает руками. Затем их внимание привлек каменный узор – дикари писать тенгваром не умеют.

 

Был жгучий песок, соль на устах, радуга в ресницах.

– Добро пожаловать, гости дорогие! Я так вас ждал… но почему вы смеетесь?

Не то слово: расхохотались бы камни и пальмы, конь морской и солнечные зайчики, не мог не заразиться попугай, и я сам…

 – Вы ведь спросите: во что вы одеты, eldameldo Vorondil? Простите, ничего больше нет. Для вас потрудился: не только набедренная повязка, но и раковина на груди, ожерелье на шее, перо за ухом, на правом плече Алканар – мой верный товарищ, в другой руке несу для вас дар – cocosse

– Как КТО???

– Не кто, а что! Вместо каравая. Ну, как он называется по-вашему? Мне показалось, если слово кокос мы могли заимствовать из квенья, оно звучало бы у вас как О…

 Тут уж и я не смог удержать плод в руках!

– Как вас благодарить, о мудрейший из смертных? – воскликнул капитан. – Благодарите судьбу, если слово cocosse не превратится в ваше epesse! Историю про булькающий плод все Гавани узнают! Может быть, эльфийские языки обогатились новым словом. Немногим из людей удается такое! Идемте на корабль, и мы подарим вам много плодов на закуску…

Cahtussa, ananasse, – подхватили эльфы.

– Быть может, сначала вы ко мне…

– Идите же на корабль, Ворондиль! – воскликнула некая леди. – И мы вам подарим тунику, плащ и штаны!

– Правда?

 

IX. Ловец жемчужин.

 

Я не оставлял следов на снегу и стрелял соболя в глаз; я знал, как зовут каждую звезду на небесах и каждый цветок под ногами. Я научился всему, чему можно научить смертного, и моя память вместила все баллады Древней Поры. Двадцать лет с эльфами – как один день…

Коротки века благоденствия в повести лет. Мне не хватило бы книги, чтобы описать одно эльфийское чудо – а в этой недлинной повести речь пойдет об отчаянной надежде и странностях судьбы.

 

Она повелевает лесами, не надевая венца. Ее дочери блистают при дворе Гиль-Галада – она там даже не бывала. На берегу Коричневой реки она поселилась так давно, что успела сродниться с землей крепче энтийских жен. Ее имя промелькнуло в знаменитом Предании – но как она изменилась с тех пор! Я не знал, зачем возвращаюсь в Лесной Приют с полдороги, и почему меня здесь понимают все с полуслова. Я чувствовал себя мальчишкой рядом с ней, хотя на родине меня бы так не назвали…

– А ты изменился, друг мой. Так меняются сегодня дубравы. Оглядись!

Таял туман над рекой, занималось звонкое утро. Апрель пролетел, и время замедлило бег на затопленных солнцем полянах. Так останавливаются глаза, когда рука собирается пролистнуть страницу. Занялась зеленым пламенем вся земля, и целый год лежал впереди: майские ливни и тополиный жар, урожаи и листопады, зимняя стужа и Пробуждение, а за ним вновь весна… Все стало зыбким, все стало возможным.

– Я не до конца тебя понимаю...

– Что может быть проще? Апрель пролетел, ты вырос; скоро ты повзрослеешь даже по эльфийскому счету. И лето впереди. Перевернешь страницу?

– Но что меня подстерегает на следующей? Как мне хочется остаться с эльфами до конца дней…

– А дальше? – неожиданно-резко возразила женщина – Наши судьбы пойдут врозь. Кого оставишь после себя?

– Никого.

Пожалуй, мне удалось ее удивить.

– На Острове не думал о семье, мал был. Теперь любовь и брак вообще мне  представляются мезальянсом столь нелепым… как союз эльфа и смертного, если ты меня понимаешь…

– До этого дня мне казалось, что я понимаю тебя гораздо лучше.

– Все вы, женщины – все вы в чем-то на эльфов похожи. Слишком высоко поднялись в моих глазах. И я не принял бы любви никогда, потому что слишком щедрый дар – оскорбителен.

– Даров заслуженных не бывает, – возразила леди. – Но как у тебя повернулся язык объявить нелепостью… Песнь?

– Но я так вижу. Мне всегда больше нравились другие предания и герои.

Темным всадником пронеслось мимо ее лица воспоминание. Не успел я пожалеть об опрометчивых словах – она уже улыбалась!

– Как хитро ты упрятал свою мысль в тени героев древности, – ее голос вдруг зазвучал весело. – Будто на Острове кто-то неволей затащит тебя под венец и понесется оскорблять твое непомерное самомнение! Это ли тебя страшит?

Насмешки ее глаз я не мог перенести.

– Ты слишком хорошо меня узнала. Не стану отрицать, что затосковал по родине и думаю вернуться. Что держит? На Острове творится странное… – здесь я осекся. – Уплыву я сегодня, едва ли увижу вас снова.

– Как знать, гордый человек? Не загадывай! А что у тебя на родине?

– У эльфов редко говорят: всего не знаю. Мудрым известно больше, только я не спрашивал. А вдруг ответят – и, услыхав, я отступлюсь? Сердце не желает опрометчивого шага, и только упрямый рассудок подталкивает на рожон. А ступить боюсь… Не наказание страшит, пойми! Остров меня поглотит и сделает таким же, как они, и годы учения в стране эльфов не пойдут впрок. Даже сейчас я с тобой говорил очень уж по-человечески.

– То было бы достойно жалости.

– Так ты мне советуешь…

– Я ничего никогда никому не советую: разберись в себе сам. Здесь тебя любят, тебе всегда рады. Хочешь, живи у нас весь век, не зная зла. К добру ли, к худу ли, вся твоя страна поставлена перед выбором. Побойся этого, отступись, и будет тебе маленькая награда. Да живи здесь хоть триста лет, Ворондиль! Ты ли этого достоин? Впрочем, эльфу смертного не понять, и я тебе не советчица.

– Не знаю, хватит ли моих сил ТАМ, чтобы выбрать верно?

– Не верующий в свои силы никогда не выйдет на бой – и не попадет в Песнь. А собственных сил не знает никто. Но что-то мне подсказывает: твоя гордость не так велика и несчастлива, как у любимого твоего героя.

Я утопал в ее зеленых глазах – во всепроникающих, поразительных глазах – и, как  мне казалось, они все видели наперед, что случится с нами, и сострадали заранее...

– Берегись своего языка. Чудную силу имеет твоя речь над сердцами. Сам не понимаешь, какая власть в твоем голосе – ходи осторожно!

– Вспоминай обо мне, леди…

 

И хотя многое между нами осталось прикровенным, наверное, ни с кем до того я не разговаривал так искренне…

***

Изгнание и смертный приговор тяготили меня все сильнее. Сердце говорило мне: какими-то путями на Острове проведали, что я жив и где я живу. За весточку, посланную близким, я расплачивался бессонными ночами: как опрометчиво теперь полагаться на честное слово! Как я боялся, отцу моя выходка обошлась дороже. А ведь стремился сделать как лучше.

В мыслях я возвращался к покинутым землям, и сны мои становились все тревожнее! Заповедные воды Нундуйнэ и Сириль вращали водяные колеса, днем и ночью работали кузнечные молоты, земля гудела. В эргастериях, не зная солнечного света, задыхались в угольной пыли тысячи муравьев-колодников. Они вырубили сад лаваралды в имении моего деда; на этом месте, словно лебеда, вырастал уродливый кирпичный дом. Земля забыла своих хозяев?

Непросто с друзьями расставаться… в остальном, стоило надеяться на лучшее. Война давно окончена: ступив на Остров, я воззову к правосудию, и кто посмеет меня остановить? Король решит дело по справедливости! За дружбу с эльфами меня по головке не погладят, но из-за этого еще никому не отрубали головы!

Налетела осень и как ясеневый лист подхватила серебристый корабль. На мгновение убегающий берег вынырнул из-за пелены дождя, сверкнуло студеное солнце. Горьким медом в груди зазвенел день разлуки. Благоухание Заморья пронеслось над моим плечом, и полузабытая песня все звенела на ветру и вошла в душу словно неясное предчувствие, как далекое, древнее эхо.

На покинутом причале блеснула серебристая искра. Сердце вздрогнуло. И снова солнце пропало в каземате чугунных туч.

 

Не без приключений я возвратился на землю отцов – и не поверил своему сну! …я не узнал ее. Наяву ли, во сне ли? Но об этом я написал в прологе.

Я был восхищен, очарован, раздавлен.

 

X. Победителя пленивший…

 

Вот мне навстречу выступает дородный господин с искрящейся улыбкой, сединой на висках, осанкою и водянисто-невыразительными глазами. Черты этого человека заметно изменились с тех пор, как я его видел в юности. И все-таки в новом эмиссаре Роменны я узнал … родича.

 

Нуфрат-Тарик – из богатейших людей Йозайана – едва ли не до седых волос ощущал себя неудачником. Ведь громкие в большем почете, чем громкие состояния. Последний сын блистательного Задун-Тарика, владыки Хьеллемара и Врага Верных, по разделу с братьями получил все колониальные владения, на Острове – ни титула, ни земли. Черви еще не доели распадающуюся плоть отца, а сын уже размышлял, как преуспеть на королевской службе. Внезапно умирает Король Ар-Гимильзор… а в наши времена все люди уходят безвременно, немногие доживают до родительских лет. Как только короля отнесли к бальзамировщикам, блистательный спесивец открыл, что вместе с золотом ему достались и отцовские враги – с Тар-Палантиром во главе. На Острове надеяться больше не на что, а наш герой – последний сын в семье – так молод... и вот он уплывает в Средиземье в поисках удачи.

Нуфрат-Тарик был человек чувствительный и мягкосердечный, бледнел от запаха крови и не умел курицу зарезать. Пришлось пожертвовать гордыней. Он расположен был к торговле, а не к ратной славе, и умножал родительское состояние – что, впрочем, не прибавило почета потомку лордов Хьеллемара. Как только юный Фаразон ступил на берега Средиземья, учтивый негоциант стал вседневным гостем в шатрах принца, взвалил на себя интендантскую должность, и, растратив половину своих кровных ради армии Фаразона, принял от полководца почетное имя Фазун-Тарик, Опора Принца. Скоро добыча с лихвой окупила все его вложения...

            При новом Короле наш герой пошел в гору. Вчерашний интендант стал верховным эмиссаром Государя в вольном городе Роменна и, между прочим, надзирал за многочисленной общиной Верных в этом краю.

           

Эмиссар приветствовал меня как родича. И мне пришлось ему ответить. Из вежливости. С вельможной учтивостью Фазун-Тарик выпроводил из зала случайных людей и обещал беседу с глазу на глаз… Вдруг распахнулась дверь и в комнату влетел отец. Мы обнялись.

– Королевский друг! Это мой единственный сын! Я верю, что в вас достанет великодушия, что семейная вражда не зашла так далеко, чтобы уничтожить беззащитного юношу, взывающего к правосудию Государя... я не могу просить о помощи… не мешайте нам! Наше дело верное перед Королем…

Эмиссар заговорил взволнованно:

– Я-то мешать не стану, родич! Родичами почитаю вас, не врагами. Разве вы видели какое-то зло от меня, вы и вся семья? Ваш сын в моей власти… что же? Я поступлю согласно закону и совести. Не в моем обычае лгать людям в глаза. Ваш сын вернется живым из Арменелоса, ручаюсь честью. Проверить мои слова вы сможете очень скоро. Но вот, что я вам скажу. Положение сложнее, чем вам кажется, друзья мои. При Короле имеются влиятельные силы, – понизил голос Фазун-Тарик, – не расположенные, сколь я могу судить, к тебе, Ворондиль, лично. Подробности твоего дела внушают многим подозрения. Но я-то уверен, ты не шпион эльфов и Королю не враг. Спасти вас должен могучий заступник. Только не обращайтесь к Афанузиру: его голос испортит все дело. Изиндубэль! Напишите Королеве немедленно с надежным посланцем. Если милосердная Ар-Зимрафэль станет на нашу сторону, сыну смерть не грозит. Не разглашайте мои слова – это послужит вашей пользе. Пусть моя помощь остается тайной. Честь рода – в наших руках. Я напишу тишком рекомендацию Сафтанузиру – это наш лучший оратор. Добрейший, великодушнейший человек. До такой степени ненавидит адмирала, что возьмется тебя защищать бесплатно. Только бы насолить Бэлазару.

Имя заступника внушало большие надежды. Я был наслышан еще в юности… Поклонники оратора Сафтанузира называли его Цевница Златая, шипучие завистники – Водосточная Труба, но даже им приходилось признать: это – чудовищное дарование.

 

Нас ненадолго оставили.

 

– Можно ли ему верить? – спросил я вполголоса.

– Можно ли верить человеку Зигура? Я брезговал ступить на этот порог. Он опутал Роменну сетью доносчиков. Впрочем, – отец мой язвительно усмехнулся, – он всего лишь исполнял приказ. Самочинно он козней никому не строит. Быть может, по теперешним временам это и зовется порядочностью у Людей Короля? В одном Фазун-Тарик прав: от него наша семья не видела зла. Даже соглядатаев не присылал. Кажется.

– Вы последуете его совету?

– Что-то мне подсказывает, ему не хочется нас топить. Да он и не смог бы. Это я переволновался, как только вбежал. Напишу Государыне!

– А самому поехать?

– Увы! Я сослан в Роменну навечно, по твоему же делу…

– Не продолжайте. Простите меня, отец! Я видел все… они вырубили сад лаваралды в имении моего деда, а на его месте, словно лебеда, вырастал уродливый кирпичный дом…

 

– Не робей! – напутствовал меня отец, когда я выговорился. – Не нужно беспочвенных страхов, напрасных надежд. Много зависит от тебя. Знаешь одну колониальную байку? Конечно, шутка, но в ней намек. Слушай! Лет сто назад, на очередной войне, какой-то союзный князек до смерти забил слугу. Наместник приказал, по законам военного времени, вздернуть низшего человека на ближайшей березе…

– …а ближайшую березу пришлось искать лиг за триста, где-нибудь в окрестностях Лонд Даэр. Узнаю этот почерк: буквоеды-законоведы! Кончилась война, осужденного пришлось простить.

И я в заливистом смехе потопил саднящий непокой.

– Фигура речи, – отозвался отец.

И пересказал мне историю целиком…

– …хитроумный висельник – надо отдать ему должное – вцепился в свою удачу обеими лапами. Бэлазар не отсрочил твой приговор, он подлейшим образом его исполнял! В ледяной воде человек столько не проживет, даже нуменорец! Тебя топили... чудо, что ты выплыл! Конечно же, у господина адмирала на любой случай самые благородные намерения – да как он мог подойти к острову ближе? Коварные рифы! Однако пользуйся случаем, и, может быть, твоя удача окажется посильнее гнилой веревки.

– Всякую шваль миловать – это у нас умеют. Прогнило что-то в нашем королевстве, – сказал я, улавливая незнакомые запахи: Роменна была неописуемо прекрасна, только из окна повеяло керосином или какой-то неназываемой дрянью.

– А ты привыкай! Зигур с подручными, он еще и не такое наизобретет. Зигур – он большой ученый…

– Все говорят «Зигур, Зигур», а кто он есть? Нет, не припомню мудреца-волшебника...

– Уже четверть века… ты с луны свалился?

– Нет, из Линдона.

– Не знаешь?! Зигур – это, брат, орел… – Изиндубэль змеисто, нехорошо улыбнулся и быстро скосил глаза куда-то за угол, – наш корифей и учитель. Наш пленник, победителя пленивший. Тот самый Чародей-Мудрец, Саурон. Ты воевал с ним однажды. И все мы, с Государем во главе. А теперь он при Государе первый советник…

 

А я, признаться, позабыл о Зигуре: в дверях появилась мать.

 

XI. Королевское правосудие

 

Дворец был настолько неотразим в своем великолепии, что представлялся пародией на самое себя.

Все изменилось в звездном краю, но больше всех – Государь: в его лице… читался детский восторг. Неужели ему нравятся паровые колесики?

Мне дали слово. В пяти словах я пересказал все свои злоключения, не забыв и о попугае, что вызвало в рядах публики неожиданные улыбки.

Перекрестный опрос, свидетели, недлинная обвинительная речь.

И тут выступил наш оратор, натянутый и великолепный, надутый и многозначительный, как винный бурдюк, с бессонной синевой под глазами. Он три часа говорил гладко-гладко, потом топнул ногой, стал искрить и разбрасывать молнии – все чаще в сторону господина адмирала, хранившего благодушную мину при неважной игре – блеснул остроумием, изобразив наш с наместником разговор в лицах и красках. Опять выехал на сцену «Опереточный злодей», опять почернел Бэлазар…

– Вы только поглядите на это лицо, адунаим!

Смех в толпе. Ловко, ловко!

– Знакомьтесь – лицедей без маски! Свою-то злобу обуздать не может, а мальчиков горячих посылает на казнь за неосторожный жест! И это наш адмирал! Зря вы смеялись – ему командовать вашими детьми.

Теперь Сафтанузир начал бить на жалость – бил долго, бил со сноровкой и упоением бойца; более горького унижения я не испытывал никогда в жизни. Бил, и у статуй разбивал бронзовые сердца, и бессердечие для тонкого и просвещенного человека делалось неприличным как вышедший из моды шкап: вся публика растрогана, глубоко поражена, и даже Зигур украдкой смахнул зигурову слезу.

Гляжу надменно, держу спину, пытаясь создать живое противоречие…

Нет, я не позабыл уроков ораторского мастерства. Но я не был на родине очень и очень давно, и я не понимал теперь, что к чему: дело ясное как лист бумаги, зачем наводить тень на ясный день? Зачем поминать достойных предков, когда невиновность потомка и без того очевидна, доказана за первые полчаса? К чему теперь узорочье словес, риторическое кружево, туман и пурга? Король заподозрит, что дело нечисто…

Я подхватил потерянную нить – казалось, оратор забыл сам, о чем рассуждает. Вещал он высокой политике и разливался о своих заслугах перед троном – о да, от скромности Сафтанузир не умрет! Хвала государеву милосердию, тонкая лесть – премудрым советникам, все как положено… неужели все?

Слушатели в восторге: представление удалось. Скверно, Ворондиль, скверно! Напрасно ты дело доверил «модному оратору». Если тебя оправдают, всю эту ахинею, наверное, издадут! В школе учить, переписывать станут.

Я вляпался во всемирную историю…

 

Мне вновь передают слово.

– Лучше преступить букву закона, чем дух его. Если меня вновь поставят перед выбором, я не позволю исполнить преступный приказ, Государь. Прочее – в вашей власти.

Удушающая тишина.

– И еще. Это случилось много лет назад, и все-таки, говоря с Королем, не могу утаить. Я в той кампании убил человека…

– Многие на войне убивали людей, Абразан, – улыбнулся Король.

– …на поединке. Это был Игмиль, старший письмоводитель при особе наместника.

Лица насторожились. Многие вспомнили имя несчастного юноши.

– Свидетели не дадут соврать. Кстати, один из них… да он, наверное, сам объявится!

Немея от неожиданности, из толпы выступил широченный господин и поклонился ниже, чем положено.

– Не робейте, господин Нэбузан, – язвительно улыбаюсь. – Судят меня, а не вас!

Заикаясь и путая слова, секундант противника закивал:

– Мы не могли отговорить их… они сцепились как разъяренные быки.

– Как бились? Обыкновенно. Он меня ранил кинжалом, а я его заколол насмерть: недолог сказ, – я закатал рукав. – Вот моя рана: шрам невелик. С великим трудом ее утаили.

– Что побудило вас драться? – спросил Государь.

– Дело чести. Ваше величество, я бы хотел, чтобы это осталось между нами.

– Между тобой и убитым? Ну-ну… За такое смертоубийство, господин Абразан, тебе следует отрубить голову, – рассмеялся Король. – Но закон чести я уважаю. Отойди и жди нашего решения.

 

Ар-Фаразон вполголоса переговорил с ближними. Я знал, что среди них близкие родственники убитого, и смерть моя была близка.

На лицах появились улыбки. Неужели отпустят?

Оглашено королевское слово: смертный приговор Государь не утверждает. Заводить дело о поединке он также не позволит и высочайшей волей дарует мне прощение. Однако мое недоверие к правосудию, низкопоклонство перед иноземцами и годы, проведенные в стане врагов короны, не останутся без возмездия. Не помнящий родства эльфопоклонник будет сослан в Роменну навечно, под надзор властей. Покидать город мне запретили под страхом сурового наказания.

– Там много тебе подобных, – напутствовал Король. – Не соскучишься.

 

Я поклонился и оглядел толпы придворных. Роскоши стало еще больше, и она ударила по глазам. Трудно себе признаться – иные платья мне представились безвкусными: ко многому я подходил теперь с эльфийской меркой! Иные лица оказались незнакомы: тридцать лет не был при дворе. Безучастные очи Зигура, полные запредельной синевы… Безмятежная маска на челе Королевы – как она изменилась! И зимние, неизъяснимые глаза совсем юной девы – прекрасная, как алебастровая статуэтка, она глядела на меня пристально, но что сказать хотела, я отчаялся прочесть.

 

Шепот носился по рядам. Какой-то паж, приподнимаясь на носки, шипел мне на ухо:

– Злые языки утверждают: Король вас назвал Щепетильным Балбесом. Надеюсь, это прозвище прилипнет: при дворе быстро забывают имена ничтожеств.

Я пригляделся. В надменных чертах внучка легко читалось фамильное сходство.

– Передай господину Опереточному Злодею, что прозвища комедиантов и шутов не забываются так скоро.

 

Я помчался в Роменну с легким, чаячьим сердцем! Переселиться навечно в огромный, прекрасный город, столицу ученых и мастеров – да это не ссылка, это царский подарок. Я твердо решил остаток жизни посвятить преданиям древних и тайнам природы – полтора века трудов спокойных и  радостных.

 

Как жестоко посмеялась надо мной жизнь!

 

XII. Рознь исцелена

 

Первым делом мы поспешили с благодарением во дворец. В нашем спасении мы не видели чрезмерной заслуги эмиссара – он поступал по закону. Но кто знает, как могли сложиться наши дела, пожелай Фазун-Тарик продолжить семейную распрю? 

Лорд нам представился неожиданно мрачным, словно корабль с Невольничьего Берега.

– Кто называет себя «Верным», много раз обманывал доверие Государя, – промолвил наш родич. – И все же, кое в чем на ваших людей можно твердо положиться. Вы всегда держите обещания. Поклянитесь молчать.

Фазун-Тарик развернул какую-то бумагу… Это же список с моего письма, отосланного отцу четырнадцать лет назад!

– Неправда ваша, – говорю. – И Верному верить нельзя.

– Какой ты наивный! Давно знал человека, которому письмо доверял? Кто за него поручился? А если я назовусь «Верным»? Будь осторожнее! Впрочем, гораздо важнее для тебя и твоей судьбы – приписка.

На нижнем поле, там, где безвестный умелец поставил мою подпись, другая рука начертала размашисто: «привести приговор в исполнение».

– Рука не королевская, – определил отец.

– О, эта рука меняет почерки как перчатки: по настроению.

– Похоже, я догадываюсь, о ком речь зашла, – лицо Изиндубэля помертвело.

– МЫ, ближние Короля, обязаны соблюдать бдительность, – голос Фазун-Тарика сделался деревянным, – и охранять достояние Скипетра. Все эмиссары Острова и колоний получили соответствующие распоряжения на твой счет, Ворондиль. Однако некоторые за давностью лет забыли – четырнадцать лет, шутка ли? И ты без помех добрался до Государя. Я тогда поступил по закону. А должен был поступить по приказу. Да, я стоял перед нелегким выбором.

– Не надо благодарности! – старик сделал упреждающий жест. – Мой отец рассказал на смертном одре, как обошелся он с вашим предком. Да, он раскаялся… впрочем, этого долга не оплатить. Но знайте – нет моей вины в том, что случилось прежде моего рождения. И вас я считаю родичами – потерянными, заблудившимися… но все мы Люди Запада и подданные одного Короля. Перешагнем пропасть!

Отец с Фазун-Тариком обнялись.

– И все-таки, я бы поостерегся на твоем месте, молодой человек. Не оступись! Двадцать с лишним лет в Серых Гаванях… подозревали, что ты – человек Гиль-Галада, –  эмиссар заговорил шепотом. – На этот счет по-прежнему испытывает некоторые сомнения Сам.

– Король?

– По-моему Король недвусмысленно отозвался о твоем уме, господин Щепетильный Дурак. «И в следующий раз – не выполню приказ, что хочу, то и ворочу, а в остальном, Ваше Величество, делайте, что пожелаете, мы не мешаем» – сказать такое в лицо?! Нет! Государь покорен и очарован твоим прямодушием. Однако Зигур питает некоторые сомнения, – эмиссар недоверчиво оглядел меня от эльфийского обруча на голове до рук без перчаток: мода менялась, как в море погода. – Оделся бы ты по-человечески или хотя бы… на отцовский манер. Ну кто, кто тебя разберет? Чего стоит твое внезапное признание? Ты на рожон лез! Как нельзя кстати лез – может, только это тебя и спасло. «Одно из двух, – мне Сам говорит. – Но если неправ Король, то он очень хитрый лазутчик. Поживем, увидим. Пригляди за ним, Опора Принца».

Фазун-Тарик взглянул на меня пристально.

– Ты верен Королю? Клянись.

– Да. Верностью клянусь.

– Ты не пойдешь против Государя?

– Да нет же, клянусь вам!

– Ты не лазутчик эльфов? Не собираешь для них сведения? У тебя нет задания?

– Нет, клянусь!

– Глаза твои не лгут. Добро, теперь я избавлен от нужды следить за родичем.

 

XIII. Йозайан Оскверненный

 

Непросто освоиться в этом изменчивом городе, где многие улицы моложе прохожих! Квартал Верных – самый скромный в Роменне и самый чистый, до недавних пор пригород, окруженный садами. Гора невелика, а дома здесь как башни – в самом высоком я насчитал девять этажей – и улицы меж них как бойницы. Мало зелени, много камня.

Отцовские апартаменты на бельэтаже оставляли странное впечатление плохо скрываемого богатства. Каждая мелочь сработана рукой мастера. Одежды хозяев дому подстать – черное до пят, без единой блестки – но это черный бархат. Семья при этом ютится в семи комнатах – зачем?

День возвращения отметили в самом близком кругу: горели свечи из настоящего воска, звучала эльфийская речь. Служанки появлялись и исчезали, нас оставалось только трое за праздничным ужином: сестра моя давно вышла замуж, покинула Остров навсегда, и я сам отговорил ее от поездки в Роменну.

Однако за стол было бы не стыдно усадить наследного принца: каждое блюдо отдавало загадкой.

– И как тебе?

– Ничего, вкусная такая курочка, только привкус необычный…

– Сын мой, очнись же! – обиделась мать. – Это не курица – это павлин!

Но я обратил все в шутку... и в разгаре веселья почувствовал, что пол в доме дрожит.

– Землетрясение!!!

Теперь отец рассмеялся.

– Сын мой, очнись же! В Роменне? Да это подземные работы!

Я ощутил себя – в который раз – пустопорожним болваном.

– Верные нанимают дома на Горе – ее недра остались за сородичами. Там устраивают эргастерии. Под Улицей Изобилия заработала большая мастерская; прямо под нами строят другую – поменьше, человек на сто...

– Кто же там трудится, света не видя?

– Как – кто? Рабы!

– Как – рабы? Но это невозможно! Невольники в колониях. Земля Острова делает свободным…

– А ты привыкай… Зигур, наш корифей и учитель… он… расширяет пределы возможного! Такова философия сегодняшнего дня, мой друг.

– …Но как она прекрасна, отец! Мог ли я вообразить, что в таком городе живут несчастные люди…

– Роменна – город прекрасных фасадов, – отрезал отец. – Половина ее обитателей – рабы.

– Помилуйте… это же бред какой-то. Я не слепец, не безумец, две недели живу на Острове, гляжу, слушаю! Страна полна невольников – почему я узнаю о них только сегодня? ГДЕ они?

– Не слышал… мм… простите… о рабах? От сородичей такого и не услышишь. Это же неприличное слово! «Временно перемещенные лица», человеческим языком – поселенцы. Живут себе в подземных мастерских или в пригородах, за колючими ограждениями. Некоторых выпускают погулять наверх – ты их видел. Неожиданно бледные люди, щурятся и лучатся от счастья: как же, солнечный свет увидали! Сыты, довольны, прилично одеты. Наши благородные сородичи неплохо кормят рабочий скот, пока он молод и может работать. Нуменор, не глухомань какая-нибудь. Только знаешь… если раб дурно выглядит или болен чахоткой, его не выпустят поглядеть на Солнце. Никогда.

– Ах, вот оно! Рыба… рабы… Эвфемизм? Остроумненько. А что еще за словечко – ссородич? Мне слышатся в нем змеиные нотки. Люди Короля говорят так о нас, мы – о них?

– Правильно! Где угодно слышится «мятежник», но не в Роменне. Это неприличное слово. Тут наши власти учат обывателя терпимости. Но и словечко «Верный» услышишь нечасто – кем бы они стали сами? Неверными? Нас называют сородичами, мы платим тою же монетой. А ты думал, в сказку попал? Ананасы жуем за медные деньги, а за жилье платить нечем. Половина Верных «под строгим надзором» – таким позволено селиться лишь на Горе... Гора невелика, ссыльных пруд пруди. Земля принадлежит не нам… продолжать? От хорошей жизни на седьмой этаж не полезешь!

– И все-таки держимся, Ворондиль! Живем дружно, сородичам не понять! Живем тесно, а платим за весь дом. Богатый презирает роскошь и выручает бедного. Павлина видим лишь по праздникам… а праздник я тебе, похоже, испортил… прости!

– Что вы, отец! Мне очень, очень хочется все знать! Как прекрасно, что я узнал всю правду! Кормить голодного, даже утратив собственное имение,  – что может быть прекраснее? …но ваша практика, я полагаю, хорошо идет?

– Ты полагал, я до сих пор бегаю со своими консультациями?

– Позвольте поинтересоваться… а в чем источник нашего благополучия?

Казалось, самый простой вопрос поставил отца в самое трудное положение.

– Некоторым образом… торгуем.

Недоумение. Пауза.

– …как бы тебе объяснить… надеждами и ожиданиями. Торгуем воздухом!

Я был раздосадован, обескуражен. Я ничего не понимал и сгорал от любопытства.

– Показать?

 

XIV. Тайна восьмой комнаты

 

Меня пригласили в самую незаметную из комнат, отец повернул в замке ключ; мне казалось, во внезапно разлившейся тьме от его ладоней исходит зримое сияние.

Прикосновение к стене, неясный шепот. И чуть громче:

– За мной, Ворондиль!

Я сделал несколько недоуменных шагов… и очутился в восьмой комнате.

Напрасно вы искали бы лампу или кристалл под сводом – сами своды излучали неяркий свет. Зал был тесен – всю его середину занимал восьмиугольный стальной сундук.

– Разрази меня гром, подлинно гномья…

– Повремени, сын. Обернись! За спиной у тебя – стена. Вот на этот камень нажмешь – и тайная дверь отворяется. Иначе – зови, не зови, волком вой, хором пой: никто и никогда не услышит извне, что звучало под этими сводами. Тут можно говорить о важном, не боясь пролетающих птичек.

– Кто знает дорогу?

– Твой отец, твоя мать. Третьим будешь?

– Как я полагаю, в сундуке – тайна вашего ремесла? Поглядим.

– Подлинно гномская работа. Сундук открывает заветное заклинание.

В глазах замелькали листки пергамена и цветной бумаги, бережной рукой уложенные в стопки. В глазах отца засверкали озорные желтоватые огоньки.

Здесь лежит город в Великих Землях, да будет тебе известно! Или несколько домов в Роменне. И это только начало!

– Ничего не понимаю, отец. Это что, долговые расписки? Вы превратились в…

– Выше, Ворондиль, много выше! До ростовщичества не докатился еще никто в нашем славном семействе. Приглядись!

Пригляделся. Отец оказался прав: ни одной бумаги от частного лица. Товарищества откупщиков и фактории работорговцев, монопольные компании по заморской торговле, содружества сталелитейных мастеров, плантаторов, сахарных королей и хлопковых магнатов, серебряные рудники и угольные копи, корпорации хлеботорговцев, оружейников, кораблестроителей. Но чаще всего мне попадались на глаза бумаги королевского казначейства.

– От сих мест, пожалуйста, поподробнее! Слишком мало мне приходилось слышать о таких делах.

– Это началось через несколько лет после пленения нашего общего друга и учителя. Раньше бумаг было немного, и они редко продавались свободно. Теперь все только и говорят о «торговле воздухом». Многие покупают эти бумаги. И почти никто не знает, что же это такое.

Изиндубэль помолчал многозначительно. 

            – Тому, кто знает, плывет в руки баснословное состояние! И власть. Если Арменелос – это столица Острова, то наша Роменна – столица всей колониальной империи. Через руки здешних негоциантов проходит больше денег, чем лежит в королевской казне. Финансовые дела в последние годы до крайности усложнились: всяческие общества растут как на дрожжах и остро нуждаются в деньгах. Но более всех – Король! Оттого и разгорелась бумажная лихорадка! Бумаги продаются и покупаются. Цены меняются как в море погода. Но я умею предсказывать эти скачки, ибо сохранил связи с власть имущими и все важные известия получаю первым!

– Нет, – добавил отец. – Мы не замешаны в грязном ремесле рабовладельца. Я покупаю долю в их деле, чтобы выгоднее сбыть с рук… торгую воздухом! Мы собираемся в Тихом Дворике каждое утро – несколько сот дельцов. И в их числе немало Верных! Мы играем заодно, и наша доля в бумагах растет неуклонно. Собравшие в своих руках очень много возьмут силу в стране… и даже получат известную власть над источником бумаг. Это время пока за горами. Это время близится! Впрочем, нам-то многого не надо! Очень хочется выкупить всю Гору и отдать ее общине Верных в совместное владение. И мне хотелось бы со временем получить твою поддержку в этом благородном деле. Стань моей правой рукой, Ворондиль, и люди нам скажут спасибо! Ты юноша очень сообразительный, что бы там ни говорили… что скажешь?

– Все сказано до меня: «алчность безрассудна, ненасытна и не иссякает ни в скудости, ни в изобилии».

– Безжалостные слова, Ворондиль.

– Простите меня, отец, но это правда.

– Так объясни свою правду той женщине, что живет под крышей! Каждый день она опускается под землю и лечит чахоточных детей, никогда не видевших солнечного света Детовод-рабовладелец гроша не даст за лечение смертельно больных червей! Зато арендную дерет исправно. Так кто заплатит за ее чердак? Король эльфов?

Отец вскочил с места и как часовая стрелка начал ходить вокруг сундука.

– Так как прикажешь нам выживать, друг любезный? У нас отобрали все: землю и средства к жизни, нарочно согнали на крохотный пятачок тысячи семей, чтобы содрать девять шкур. Горожане стонут, у них из-за этих дурацких «квартирных денег» дома вздорожали втрое. А у Верных на Горе – в одиннадцать раз! Нас заклеймили как предателей и мразь! Запомни, Ворондиль – чтобы быть чем-то, ссыльный должен иметь деньги, очень много денег! Но, допустим, честь рода тебе уже недорога – допустим! А кто спасет от нищеты наших братьев? Не заплатят – куда им идти? Под землю? Так не спеши нас судить, друг эльфов! Вернулся в Нуменор, а хочешь остаться беленьким и пушистеньким, как Амандиль?

– Кстати, как наш предводитель смотрит на это дело?

– Лорд Амандиль не выражал порицания открыто. Не уверен, что ему это по душе. Но слишком очевидна польза, которую приносят негоцианты общине. Сам он, однако, на вольном положении, даже часть имения сохранил…

Изиндубэль остановился на полуслове, и мне показалось, будто он ведет мысленную беседу…

– Не спеши нас судить, Ворондиль! Ты мудр, ты полжизни провел среди эльфов! Ты витаешь в облаках и не понимаешь, совсем не понимаешь нашего волчьего времени, нашей собачьей жизни! Я даже не прошу «поддержи отца». Отец просит пока об одном: подумай! Поживи в городе и крепко подумай… Заговорились, однако. Супруга торопит: к нам гости.

Отец так спешит... кто же это мог быть?

 

XV. Для кого закон не писан

 

Какая неожиданность! Вновь обретенные родичи: лорд эмиссар с супругой и сыновьями...

Снова мерцали свечи, искрилось вино. Наши дорогие гости были столь изысканно учтивы, так деликатны, остроумны и тонки! Как будто и не бывало той пропасти, что разделила навсегда две ветви великого народа. Все радовало друзей: и строгий хозяйский вкус, и неразгаданная вязь на коврах, и звуки лиры… но всего сильней их поразила изысканная заморская птица! Сам эмиссар не мог надивиться – и глаз оторвать не мог. Попугай нахохлился, озирая собравшихся с высоты собственного презрения.

– Он даже разговаривает… когда захочет. Вы его так нахваливаете – попугай может от гордости умереть … Ну что ж? По закону гостеприимства он ваш.

– Слишком щедрый подарок, я не решаюсь его принять, – умный старик сощурился. ­– Я верно понял, было время, ты слышал речь только из этих уст? Если так можно выразиться... Догадываюсь, что значит для тебя эта птичка…

– Однако слово не попугай. Верно, это сокровище. Самое дорогое после сохраненной жизни. Потому и дарю. Пусть эта птица принесет вам удачу!

Фазун-Тарик задумался.

– Благородно. Я благодарен. А теперь послушайте, что скажу я. Моя внучка, Изрэмит – большая любительница зверей и птиц. Через неделю она отпразднует день рождения.

– И сколько исполняется малышке?

– Детское имя… – помрачнел эмиссар, – вот и все, что осталось ей от родителей. Но довольно… для нас эта история слишком горька. Все-таки на праздник хотели позвать! Кстати, попугай будет для нее лучшим подарком. И его можно оставить в моем доме. Согласны?

Мы рассмеялись, и гости разошлись.

 

Я не мог глаз сомкнуть полночи, так много в груди теснилось противоречивых впечатлений. Я смутно чувствовал, что, проникнув в подноготную Роменны, еще не знаю о ней всей правды. Я понял, что полюблю этот город – жутковатый, двуличный и непостижимый город, наполовину из мрамора, наполовину из шлака, мой черный город, город-неожиданность – изысканный господский цветник над могильной ямой рабов. Город, где даже слово «собрат» произносят сквозь зубы.

Эти люди были столь искренни в своем безумии, что я не мог их не полюбить.

***

Отпраздновали со звоном хрусталя, хмельными реками и огневой забавой. Виновница торжества сверкала как алебастровая статуэтка невозмутимой белизны посреди человеческого моря, и только глаза под снежной маской – слегка насмешливые, вопрошающие.

Принимая подарок, фрейлина улыбнулась в уголках рта.

– Я в замешательстве, господин Ворондиль! Кто-нибудь видел подобную птицу?

Мой попугай привлек всеобщее внимание. Кто-кто увлекался путешествиями, кто-то пернатыми – но все развели руками. И фрейлина уже не смотрела ни на каких пантер…

– А мне хотелось преподнести вам самобытный подарок, леди Изрэмит.

– Вам удалось. А если неизвестный айвендилям вид? А говорить он умеет?

– Да, но… меня терзают смутные сомнения, стоит ли в этом зале…

– Я хочу, чтобы моя птица заговорила, – велела Изрэмит, не церемонясь.

– Вы сказали… фрейлина королевы Ар-Зимрафэль!

Велико было общее замешательство! Попугай разразился поэмой на запрещенном языке.

– Ни разу не звучало в моем доме это наречие, – проворчал Фазун-Тарик. – И надеюсь, не зазвучит вновь. И я не потерплю… нет, я не потерплю…

Тонкая улыбка скользнула по устам фрейлины – во второй раз за весь вечер.

– Сколько шума на пустом месте? Язык запрещен, да. Для людей – не для попугаев. Вот уж кому закон не писан! Хотя при дворе не поймут… оставим птицу здесь и переучим. А я буду навещать моего друга. Кстати, о чем он? – осведомилась Леди-изо-Льда.

Попугай перепорхнул фрейлине на плечо.

***

Мой приятель прижился во дворце эмиссара и уже через полгода болтал всякую чепуху на правильном языке, распевая песенки во славу премудрого Зигура – только все невпопад, как и положено бессмысленной птице. Допустим, идет благопристойная беседа среди гостей:

– А вы знаете, мой дорогой друг, на заседании мы оправдали лорда такого-то.

Попугай деловито осведомляется:

– И за сколько?

Всем становилось очень неловко!

За полночь перебудить всех слуг во дворце, изображая голос хозяина… и это только самые невинные проказы!

…ни один айвендиль не мог решить, к какому виду его отнести!

 

XVI. Леди-изо-Льда

 

Леди-изо-Льда не могла налюбоваться на птицу-радугу: в этот год фрейлина часто гостила в Роменне. Тогда-то и началась наша нелепая, удивительная дружба. Трудно вообразить двух людей, настолько непохожих – и с какой легкостью нам удавалось обходить острые грани, всюду скользя по поверхности. Чудно хороша светская беседа!

Ее лицо без изъяна – белое безмолвие, нераскрытая книга, митрильный шлем с полумаской. Лицо придворного. А глаза живые, ищущие. И если иногда в ее точеных чертах появлялась тень чувства, полуулыбка в уголках рта – это было заметно и памятно. В сущности, ее беломраморная немота оказалась очень красноречива... Леди-изо-Льда так похожа на свой двор и век!

Я начинал понимать беспокойную жизнь двора, его нескончаемые будни, полные тревоги и упования. Бдительную речь и безоблачные лица. Драконий нюх.

– Но вам лучше не знать о подобных вещах, господин Ворондиль, и я признаю за вами семьдесят добродетелей. Двор – это многоходовое двуличие. Точнее маска без лица.

А мне нравилось, что меня называют по настоящему имени: немногие из Людей Короля так обращались ко мне. Даже при разговоре с глазу на глаз.

Долгие языки утверждали, что она страшная интриганка, что люди у нее как фигурки на доске, и даже в столице ее боятся! Леди-изо-Льда улыбнулась бы, заслышав такое. Ведь она так юна! За ней так трогательно ухаживает смешной золотоволосый мальчик, против чего, похоже, не возражает ни девушка, ни ее дедушка! Любопытно будет на эту пару взглянуть, когда они вырастут и вступят в брак.

 

 Пришла зима, вместе с ней – бездонные тучи.

Меня просили об одном очень важном разговоре. Изрэмит – по обыкновению – была спокойна и холодна.

– Мне бы хотелось… не привыкла начистоту о важном. Так мало верности вокруг… Вот на человека вашего склада я могла бы опереться. Невзирая на все ваши опасные заблуждения.

– Смотря, какое дело замышляете, леди Изрэмит!

– Не замышляю ничего бесчестного, будьте спокойны! Но я действительно не знаю, куда идти, если не в Гильдию, кого просить! Я обратилась бы к Самому, но не решаюсь – надежно пользует, но дорого берет.

– От сих мест, пожалуйста, подробнее…

– Извольте. Я хотела бы, чтобы мне вернули память.

– …..?

 

            – Мне было девять лет, когда это случилось. Я не помню своих родителей. Все изображения Фазун-Тарик собрал и спрятал. Нардубар был большим человеком, все говорят в один голос! А что мне осталось от него? Только детское имя.

            – Это сделали врачи из Гильдии? Вы не пробовали…

            – К ним не подступишься ни с какими деньгами, у них лекарская Клятва. Они уверяют, так лучше…

            – Они, наверное, лучше знают?

            – Я совершеннолетний человек и могу располагать! – неожиданно вспылила Изрэмит – И сама отвечаю за все, что случится. Право на моей стороне. Впрочем, я не настаиваю. Я найду, к кому обратиться, господин Ворондиль, и добьюсь того, чего хочу.

            – Постойте! Если так, я пойду вам навстречу, Леди-изо-Льда!

            – Как вы ска…

– Одно но! Вам понятно, о чем просите?

            – Но вы должны знать запретные искусства: вы так долго учились у…

            – У нимир. А вы меня не поняли... Я-то могу сделать все, а вы? Вы осознаете, что вам придется открыть свою душу? Сорвать личину, которой вы так дорожите!

            – Мне нечего скрывать! – вспыхнула Изрэмит. – Мне двадцать три года – у меня нет прошлого. Я только год во дворце – и знаете, чем я там занимаюсь? Начальствую над королевскими кошками. Должность почетная, но смешная. Хотя было время, при древних Государынях! Мне прочат яркое будущее, а пока… будь вы хоть трижды эльфийский лазутчик – впрочем, этому я не верю – вам не раскрыть дворцовых тайн!

Как переменилась Изрэмит! Куда пропали светский лоск, обходительность? Говорит, точно чеканит.

«Заглянуть бы под маску – пробежала шальная мысль. – Любопытно».

Иная – недобрая, тошнотворная мыслишка поселилась в груди и подползла к горлу. Корифей науки смотрит на меня? Возможно. Впрочем, поздно бояться – слово дал. Назвался груздем, полезай в драку!

Пусть глядит-любуется, хитроумный глупец! Из меня такой же осведомитель, как из него – игрушечный мишка.

Меня трясло от омерзения. Без слова я протянул руку девушке и вдруг почувствовал, что ее раздирают очень похожие сомнения на мой счет.

 

XVII. Красный цветок

 

Изрэмит медленно сползала в кресло, пытаясь держать спину; на обескровленном лице блеснули слезы – или мне показалось? Я холодно простился и полдня бродил по городу; облака разлетались в пух, весь окоем залило студеное солнце.

Много ночей я размышлял об Острове и о своем месте в мире. И в этой новой, человеческой жизни все мне казалось диковатым и странным. Непривычно? Заново учись! И я учился смотреть на жизнь с холодным вниманием.

В один прекрасный летний день я пригласил отца в Восьмую Комнату.

– Вы об одном меня просили – подумать? Так я подумал и решил!

Я был сметливый ученик и бил птицу влет. 

За несколько лет я стал самым ловким и бездушным негоциантом в Роменне. Какие воздушные замки я громоздил! Под их обломками гибло имя и состояние многих знатных семей. Пользуясь связями в верхах и протекцией господина эмиссара, мы душили соперников и быстро обогащались. Я полюбил Роменну – мой черный город, пожирающий жизни, город клееных улыбок и великолепных фасадов, мой город-незнакомку. Остров поглотил меня без остатка.

Шли годы, десятилетия. С детства знакомый мир крошился и исчезал на моих глазах. Новый век превзошел самые отчаянные надежды. О дивные, новые создания человеческого разума! Огневые машины, мраморный лик Роменны, воздушный корабль – все теперь казалось детской проказой! Дела в королевстве обстояли хорошо, просто замечательно: Король сладко спал; всяк толковал о новой свободе, из верноподданных чувств извиваясь муреной в садке. Остров задыхался в благовониях и цепенел от восторга. Срублено Белое Древо, возведен Черный Храм.

Гора давно выкуплена, братья избавлены от нищеты – к чему? В нашем квартале стало просторнее – ссыльные убегали за море. Била молния в ближние башни: Верных грабили и волокли в Храм, жирный дым клубился над куполами столицы. Кого-то мне удавалось вызволить: ослик с золотом города берет…

Фазун-Тарик одряхлел и обленился, Хозяин уже не доверял ему дел важных и деликатных. В Роменну зачастили храмовые ястребки и начали плести собственную сеть; но всех здешних соглядатаев я знал по имени и в лицо – у меня ведь своя разведка!

Ближе угроза – слаще победа! А молния била все ближе и ближе. Я вел увлекательную, гибельно опасную игру, заботясь скорее о своем месте в обществе, чем о нуждах собратьев. С холодным вниманием я обозревал галерею человеческой низости и торговал бумагами, липкими от крови. Двадцать шесть лет с эльфами помнились все хуже… А в тайне подкармливал рабов. Только из жалости – поначалу.

Я оделся в черный бархат без нитки серебра – с головы до ног. Люди расступались передо мной. Сбылись мальчишеские мечты, я завоевал всеобщее уважение, но не обрел покоя. Прошлое впрок не пошло: страсти обузданы, воля крепка – я сознаю, что творю, и чувствую смертную муку. То, что по глупости я принимал за молодую запальчивость и так наивно надеялся перерасти, на поверку оказалось непобедимой гордыней – и не было на свете сильнее стихии. Я трудился как раб, по пятнадцать часов ежедневно, с одной только целью – забыть, забыть, забыть... а по ночам видел сны.

Мою душу переполняло невыразимое, бессловесное, самое бессмысленное на земле и обреченное умереть вместе со мной, в тайне от всех людей – огромный красный цветок.

 

XVIII. Просто сон

 

Великолепный нуменорский лорд за один час утратил веселье, сон и даже вкус к веселой роскоши. Великолепному нуменорскому лорду очень хотелось утопиться. Недуг старика Задун-Тарика был жесток: король Ар-Гимильзор отдавал медные рудники в колонии за смешные, ничтожные, неприличные деньги – полтора миллиона серебром. Месторождения хватило бы не на один век… в чем же подвох, спросите вы?

«Это дырявый мешок с медяками», ворчали господа из Палаты горных дел. «При сегодняшних ценах от рудника можно от силы выручить шестьсот шестьдесят пять тысяч. На содержание шахт и трех тысяч рабов уходит без малого семьсот тысяч». Умные люди открыли сказочно-богатые месторождения в тридцати лигах к югу и сильно сбили цены по всей империи: добывать руду в карьере дешевле, чем корпеть по шахтам и штольням. Договориться о ценах? Невыгодно казне: королевским мастерским нужна дешевая медь. Много меди.

Задун-Тарику очень хотелось заполучить рудник даром, но очень не хотелось терпеть из-за него убыток. Человеку небогатому нельзя даже вообразить такого отчаяния. Отец голодных ребятишек не бывал так хитер! В поту и горячке трудилась мысль, так трудится новомодная огневая машина...

…Хитроумное изобретение помогало откачать воду из шахты, сберегая рабочее время и деньги. Увы! Каждый знает, как вредны холопьи руки для всякого устройства сложнее самопрялки и водяного колеса. В иные времена с этой головоломкой не справился даже сам Зигур! На Острове было много хороших изобретателей – и очень мало подходящих рук. С капризным и тонким приспособлением раб уживался как кошка с собакой; что до высших людей, никто бы на выстрел из лука не подобрался к зловонной машине, если не брать в расчет кучки безумцев-изобретателей. Посему удивительные творения человеческого разума, соединившие в себе механику с магией, до конца дней оставались редкой-редкой диковиной, даже в войске Ар-Фаразона! Теперь, когда все кончилось, я часто размышляю об этих машинах, и мне порой кажется, будто все они были наваждением. И может статься, ужасные и восхитительные творения наших дней навсегда отойдут в область преданий – ни чертежа, ни машин, ни безрассудных их творцов, ни разнузданных тиранов у нас не осталось. Да и желания летать…

Но вернемся к старому доброму времени, когда на каменном престоле Арменелоса восседал гордый Ар-Гимильзор, а на западном берегу Острова искоренял сорную траву блистательный Задун-Тарик  Враг Верных! Огневая машина за великим морем делала первые, неуверенные шаги, она еще не научилась вертеть колесо и только умела откачивать воду, пожирая угольную копь. Игрушка окупалась не всегда, хотя небрежного раба сжигали в топке… Плохо помогало! «Наказать бы всю шахту, – должно быть, мечтал в душе Задун-Тарик. – Но каждого на крест нельзя: убыточно, бесчеловечно. Отправить на… отправить на…»

Головоломка решена! Лорд смело купил рудник. Неделей позже купил новую монополию – на исправительные рудники. И покупатель доволен, и казне прибыток! Была в законе лазейка: по делам низших людей судьи могли заменить сто ударов кнутом десятью годами тюрьмы. В исправительных заведениях дело было поставлено из рук вон плохо – заключенных «воспитывали», не слишком обременяя работой. Смотрителям синекура – круглый убыток казне! Но времена менялись, пришел умный человек – и вписал новую главу в историю тюрем.

Урок рудокопам подняли вдвое. Отстающим бригадам урезали пайки. Кругом экономия! Содержание лагеря обходилось тысяч в восемьсот ежегодно, выручка поднялась до миллиона: двести тысяч прибыли. Почти половину приходилось перечислять в казну: что делать, монополия! Однако и материал можно расходовать не скупясь. Каждый год из разных колоний отправлялись на каторгу сотни низших людей – как монополист, Задун-Тарик собирал все сливки. Редко кто держался на общих работах более трех лет, полсуток в забое ­– не шутка. Хозяину нипочем: работнички достаются даром. Ловко!

Шли годы. Мельничные крылья вертелись, вертелись, да примелькались; сам Задун-Тарик начал забывать, кто работает в забоях, принося господину сто тысяч годовых – и деньги-то небольшие! Опочил с червями великолепный лорд Хьеллемара. Наследник-сын – прекраснодушное неведение. Не докучали управители, молчали слуги… гром грянул, откуда не ждали: о шахтах разузнал новый Король! Страшно разгневался Тар-Палантир, отнял у доброго негоцианта монополию и, говорят, прислал письмо, от коего чувствительный человек упал в обморок.

Да, дело громкое – но и здесь наследник не остался в накладе! Слава медных рудников разнеслась по всем колониям. Пугалом рабов сделались рудники. Покорствуя велениям времени, хозяева посылали преступников-слуг не на крест, а в исправительное учреждение. И даже выручали взамен какие-то гроши. Можно прожить и без монополии!

Однако новый господин был человек совестливый и твердо решил облегчить участь подопечных. Поэтому было созвано «Непременное совещание по всемерному улучшению быта трудящихся на медных рудниках заключенных» в составе одиннадцати персон во главе с высокоученым Бар-Ломизагаром, безустанно совещавшееся на протяжении шестидесяти семи лет вплоть до прискорбной кончины оного Ломизагара. Все эти годы не пропали в туне! Как доносили советники, смертность на рудниках сократилась в полтора раза. Кое-кого стали выписывать наверх, а не вниз! Большего нельзя было достичь, не трудясь себе в убыток.

Быстро катится колесо истории! Взошел на престол Ар-Фаразон Золотой, на рудниках опять настали золотые времена. Господин Фазун-Тарик вновь получил монополию. За столетие вокруг каторги появилось целое созвездие его мастерских. Отряды «трудных» рабов снабжали рудники необходимыми издельями, дружно звеня цепями. Звенеть могли до самой старости, в отличие от каторжан: добро-то свое, за немалые деньги купленное! Кто бы позволил управителям попортить такое добро?

 

Сколько прелюбопытных историй можно узнать, торгуя крашеными бумажками…

***

            – Папа, папа! Если он не поклонится, его будут ругать? Только ты не горячись, он же больной и слабый!

            – Замин, уведи ребенка… научите Белокожего, как рабу почитать господина. Только не горячитесь.

            Примерно наказав наглеца, Нардубар распустил по баракам растрепанную, подобострастную толпу.

 

            До недавних пор он понимал в хозяйстве немногим больше дочери. Вся его жизнь – ристания, походы, красивые слова! Все тысячи рабов за Великим Морем так и остались бы числом без запаха и плоти, когда бы не отец. Отец наказал – на местах проверить отчеты управляющих! По возвращении на Остров Фазун-Тарик стал мнительным хозяином, болел за все заморские поместья, не доверял письмоносцам. Молодой человек начал вникать, как во всякое дело… В первом же поместье спустился в эргастерий и открыл столько нового, что заперся в апартаментах на целый день. А удивляться он отвык – герой умбарской войны, восходящая звезда королевской армии, мечтательный и странный человек, с каждым годом все более странный и мечтательный. Если рабы походили на орков, то мастерская – это Мордор. А на кого тогда похож он, хозяин?

            – А я вам говорю, это мастерская для трудных рабов, – твердил управляющий. – Таких отъявленных негодяев поискать надо. Поймите, здесь не Нуменор! На рудники бы их, я вам скажу. Только отец ваш не велит. Своих-то рабов жалеет, в шахты смерти не списывает… А пора.

            – Не тебе судить.

– Как вам угодно. Но я не стану спускать с цепи бешеных собак: за вас отвечаю! И семья дорога, и жизнь! Не спущу, увольте…

– Ты уволен! Забирай свою семью. Я командовал тысячей, совладаю и с кучкой рабов – а с трусами дел не имею. Я нуменорец. Я не позволю, чтобы в моих владениях люди сидели на цепи как собаки! Подожди, это только начало. Отцу отпишу. И до рудников доберемся…

Управляющий забегал по двору, воздев руки к небу и вопя, что он, конечно, не первый век знается с образованными господами и всего навидался в жизни, но он-де не думал, не гадал, что можно до белой горячки начитаться.

 

***

Было весело и светло, и пламя лизало звезды. Как разделались с отцом и матерью, я видел, но описывать не буду.

Восьмилетнюю девочку донага раздели и обмазали земляным маслом.

– Черная, как и мы! – гоготали косоглазые рожи. – Улхбад, бери ее в жены!

Все онемело внутри. Страха не было. Языки пламени замелькали близко-близко: кто-то решил поиграть с факелом. Девочка шутки не пронимала и, не мигая, глядела в огонь; шутника это сильно разозлило и…

Чья-то рука перехватила факел и воткнула его полуорку в глаз! Топот и брань.

Девочка очутилась за чьей-то широкой спиной, на закорках; сполохи уносящегося пожара осветили медь волос… Тихий голос:

– Не бойся…. забудь… тебе только снится…

Голова закружилась от запаха грязи и пота.

Скороговорка копыт: конники мчались на зарево. Их вел управляющий с полусотником – беду предвидели, но опоздали.

***

Утро. Лотосов цвет в пруду и золотистые рыбки. Наша новая усадьба! Все хорошо, что хорошо кончается: это просто сон! От Тени такие сны; впрочем, все скоро забудется… Заботливые женщины и чуткий целитель умащали маленькую девочку благовониями, поили травами и шоколадом, рассказывали сказки.

Ускользнув на миг от их пристальной ласки, малышка выскочила во двор, прокралась мимо привратника, задремавшего на своей цепи. Средь тусклой зелени, как ящерка на горячем камне извиваясь и блестя, пылилась сонная дорога. Папа с мамой вот-вот вернутся, сердце ведь не обманет! Может быть, сейчас, из-за поворота…

 

Важные господа этим утром прискакали в усадьбу. Раб-северянин, отведавший позавчера плетей, сегодня был вымыт, причесан, побрит и посажен за один стол с лордами. И за каждым вопросом лорда следовал честный ответ…

За спасение ребенка его наградили венком – и вздернули как главного зачинщика мятежа. Вздернули у ворот – обыденное бесстыдство в этой Королем забытой колонии.

 

Лен волос летел по ветру в пламенеющих лучах. В любознательных глазах девочки блеснули волосы висельника.

– Изрэмит! Назад, Изрэмит! – долетали нестройные возгласы.

Сполохи уносящегося пожара осветили лен волос…

…и тогда девочка закричала.

 

XIX. Река жизни

 

            Твое тонкое имя – кусочек стекла в кружевах морозных узоров. Твои плечи как чаячьих два крыла увлекли меня в зимнее море. Твои очи – озеро наслаждений. Или комедия жажды? Твой беглый локон как дорога грез. И долгие ресницы – врата утра. Твоя рука – жгучая тайна, к которой нельзя притронуться. Твои уста – сказка, но мне ее никогда не услышать. Твоя душа – свет Амана из замочной скважины. Свет страны, где нет меня. Я не надеюсь на взаимность и не могу ее желать, и все-таки я задыхаюсь от радости! Потому что несчастной любви не бывает.

           

            Как ночной вор, пришла она внезапно и сожгла душу. Я не испытывал страданий и не питал надежд: ссыльный преступник не может любить дочь лорда. Владел бы я всеми дарами земли, преодолеть эту пропасть не представлялось возможным. Но все-таки я смел рассчитывать на некоторое уважение к своей особе…

            Как дорог мне каждый ее вздох, каждая мелкая черта, неуловимое движение! Она появлялась в Роменне раз в год – слова ее были как свечи. Я держался с подчеркнутой холодностью. Ни одна живая душа не могла подозревать о тайне, в которой мне стыдно казалось признаться себе самому.

            И все-таки я чувствовал, что неизреченное слово не исчезает бесследно, что весь мир переплетен таинственными нитями, и моя бессмысленная любовь какой-то окольной тропой все-таки приведет в ее дом счастье. Тем я жил, на много лет поражен немотой.

            Весть о ее замужестве я принял бы с облегчением. Этого добивались многие – но она была так холодна и горда, что всем отказывала. Смешной золотоволосый мальчик мой шапочный знакомец, которого прочили в мужьявозмужал и надел плащ жреца. Резал и жег.

Леди-изо-Льда как никто преуспела в искусстве интриги – ее боялись даже при дворе.

 

А годы ползли – где-то рядом, полные железа и крови. Радужные купола помутнели от копоти: подземные мастерские росли, превращаясь в одно огромное грязнилище. Сползались в гавань корабли, как черный рой мушиный – груженые хлопком, углем и оружием. Остров двинулся с места: в крике металла и человечьем поту рождалась армада Великой Войны. Звучало лиходейское заклятье, и вопли обреченной жертвы вливались в его заунывный напев.

Теперь-то я начинал понимать: вся наша возня с бумагами тоже входила в план Врага! Поход в Валинор стал бы непосильным бременем даже для казны: казне понадобились бумаги. Продавались они неплохо: добыча ожидалась сказочная. Руками негоциантов Король возвел свой воздушный замок – и оказался в нем узником. Западную войну  уже нельзя было отменить – только всеобщая надежда на баснословные грабежи отделяла казну от банкротства.

А мы? Мы столько десятилетий пестовали этот рынок! Своими руками я созидал уродливую махину из чугуна, бетона и шлака. Теперь я кусал губы и начинал желать чего-то необычного.

 

Вздрогнул от неожиданности, поглядев на себя в зеркале. К некоторым вещам привыкаешь настолько, что отучаешься их видеть. На молодом лице время следов не оставило – и все-таки передо мной стоял незнакомец. «Белое безмолвие, нераскрытая книга, митрильный шлем с полумаской. Лицо придворного». А глаза с желтизной. Безжалостные, волчьи глаза.

Месяц умер. В окне занимался рассвет.

– В сущности, мы до неприличия похожи, – пробормотал странный человек. – Очень похожи. На Леди-изо-Льда.

Уже пять лет я ее не видел. Пять лет она не бывала в Роменне. Пять лет вытягивали мне жилы. Леса пусты! Весна умерла, так и не родившись. Явилась боль.

Пять холодных лет – и я проклял свою немоту.

Но сегодня Изрэмит остановилась во дворце эмиссара и принимает последние визиты. Через несколько дней корабль унесет Леди-изо-Льда на восток, и она покинет Остров навсегда.

 

XX. Твоя рука

 

Вальяжный господин в черном бархате уверенно шагал среди витражей и шпалер, одаривая снисходительными кивками толпу меньших людей – земли под собой не чуял, еле сдерживая дрожь в коленях. Так, задирая нос и блистая улыбками, я кое-как притащился в гостиную молодой особы. Там меня заставили ждать – четверть часа на ленивом огне! Спиной ощутил ее взгляд, выпрямился в струну и тут же забыл про гадкую дрожь: меня подменили  Четверть часа мы рассуждали о чем-то неважном. Наконец, она улыбается в уголках рта:

– Пожалуй, мне пора! Вспоминайте обо мне… родич.

– Постойте! Я бы хотел вам сказать… вы меня простите, это будет не в меру бестактным с моей стороны. Но мы, наверное, никогда больше не увидимся.

– Вполне возможно.

­– И я стану казнить себя.

– Что вам угодно, господин Ворондиль?

В ее заиндевелых глазах прочитать ничего невозможно.

– Я люблю вас, Изрэмит… только я слов достойных не подберу.

Леди-изо-Льда глядит на меня в упор, в лице ее ни черточки не меняется.

– Я знала об этом.

– Только вы не беспокойтесь. Мне не надо объяснять – фрейлина и внучка Фазун-Тарика никогда не отдаст сердца бесправному изгою. И я ни за что не нарушил бы вашего спокойствия, но… я никогда, никогда больше вас не увижу! И я не мог молчать… об одном вас прошу: вспоминайте… обо мне, леди. И будьте счастливы с другим!  

Леди опускает глаза, не меняясь в лице.

– Пожалуй, нам пора, – обрываю себя сам.

– Пожалуй, – соглашается Изрэмит. – Если вам не о чем больше просить, можно и попрощаться.

– Постойте! Вы так спокойны и бессердечны. Как всегда. Скажите мне, только честно; я вам клянусь, этого не узнает никто. Вы вообще любили кого-нибудь? Столько достойных людей добивались вашей взаимности! Вы никому не отдали сердца. Почему?

– Потому что мое сердце давно отдано вам.

– …..?!

– …..!!!!!

            Я бросился к ее ногам и так долго целовал холодную руку в серебристых перстнях, в смятенной моей душе кружился мех соболий, ослепительные плечи, подобные несмешанному вину глаза. И мне казалось, мы все утонем в этих очах – мой черный город, весь мир и я…

            – Простите меня за все!

            – Но вы были слепы – и по-слепому жестоки. Я дала вам все знаки, согласные с достоинством фрейлины и леди. Но вы не желали верить очевидному и все принимали за оптический обман. Сколько лет вы меня отталкивали! Сколько лет я чего-то ждала… без особой  надежды. Леди-изо-Льда! Вы сами придумали эту маску – и она приросла к лицу моему. Но я не красивая мебель – я живая женщина со своими желаниями. И я решаю сама, что мне нужно. Очнитесь, Ворондиль! Я человека искала – не чин и не звонкий титул, не яблочко на родословном древе и не мешок с расписками. Леди-изо-Льда… Ни одна женщина кроме меня не перенесла бы этого унижения …

– Уходите, – проговорила Изрэмит. – Придет время, и я вам позволю вернуться. Я остаюсь в Роменне навсегда, и моя жизнь принадлежит вам. А теперь – уходите!

В ее глазах притаились молнии.

Я уходил, не чуя земли под ногами, и, как случается после большого победоносного сражения, в душе смешались противоречивые чувства: радость и скорбь, боль и ликование.

Вдруг я начал смеяться, распугивая прохожих. Начистоту скажу: расхохотался как сумасшедший! Я понял: тридцать никчемных лет прожиты впустую.

***

Наша помолвка сделалась главной новостью Роменны, на какое-то время затмив всю суету вокруг Армады.

– Абразан и леди Изрэмит женятся? Ну-ну. Интересно, зачем это им понадобилось?

– Хор-рошая у нас репутация, – усмехался жених. – Вот состаримся и умрем – горожане удивятся примерно в тех же словах…

В обоих лагерях я стал чужим: слишком подозрительными казались все мои связи, мой облик и образ жизни. И вот последний штришок – помолвка. Умолчим, чего нам стоило согласие обеих семей!

– Она из тех дев, о ком говорят: выйдет замуж, за кого захочет, – сказал мне лорд эмиссар. – Нет, я не пойду против ветра, хм… будущий домовладыка! Только ты не боишься выйти в пешки на чужой доске? Учти, она МНОЙ управляет. Ты, конечно, ловкач и не без задней мысли затеял этот альянс. И все-таки соболезную тебе искренне!

– Вы меня простите! Мой звонкий смех, конечно, не к лицу воспитанному человеку... Вам скоро двести лет, Фазун-Тарик, и вы знаете все на свете. Вы так поднаторели в уловках, что не понимаете самых простых вещей. У меня НЕТ задней мысли. Но если вам так нравится, можете считать и это признание очередной уловкой…

И я откланялся, премного озадачив старого лорда...

Я был прост. Люди видели западню.

 

Как странен оказался наш союз: мы спорили, не переставая! Что еще будет после свадьбы? Изрэмит разделяла вполне заблуждения нашего века и племени… Ее душа оставалась для меня запретной комнатой – восьмой комнатой в чужом доме.

 

XXI. Орлы летят!

 

Шли месяцы. Собрали черный флот. На площадях кричали о счастье за морями, по ночам точили ножи. Страх стучался во все двери.

Мы на весь день отправились в конную прогулку: нам оставалось много важного сказать. Скакать не близко: на камни налетел очередной корабль – девяносто тысяч амфор земляного масла… Все ближние пляжи осквернены, погибли королевские лебеди.

Но вот мы умчались прочь от дымов и туманов большого города. Как на ландкарте у наших ног протянулся бесконечный залив Роменны: непроглядная вода и лес черных мачт. Мы отпустили коней и сели на камни.

Спорили долго и горячо, ни на чем не сошлись. Солнце тем временем стало скатываться с небосвода и, не касаясь земли, потонуло в налетевших тучах. Полнеба охватила тень.

Кричу не своим голосом:

– Орлы летят! Глядите! Глядите! NarīkanBārinAdūn yanākhim!

Ее ледяное чело освятила молния.

Опомнился, подаю деве плащ. Изрэмит только головой качнула:

– От небесного явления плащом не огородишься. Орлы западных владык… ну что  же! Боги бьют первыми. А потом ударим мы.

– Мечтайте осторожно, Изрэмит! Не вы измыслили эти слова.

– Ну, Зигур придумал. А произнес – Король. Дальше что?

Мы долго-долго глядели друг другу в глаза. Ее лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовал и мольбу, и трепет, и мелкую дрожь ее плеч.

– Мне кажется порою, что я вижу тебя насквозь, Ворондиль… Но я тебя не понимаю! И чем меньше понимаю, – прибавила Изрэмит, – тем сильнее люблю. Ты что-то таишь от меня, я знаю. Но это ничего не значит – я нелюбопытна. С меня одного довольно… Предположим, что ты прав, а я – нет, человеку со Стихией не совладать; все, во что верю я – блажь, Надежда – тоже блажь. А на что надеешься ты? Что мне сулит ваша непостижимая мудрость? И кто вас разберет? Даже отчаяние вы скрадываете под словом эстель! Только не надо, прошу, этих благоглупостей, тысячелетнего вздора: «любовь сильнее смерти», «пока мы есть, ее нет – когда она придет, нас уже не будет», «сильная боль не бывает долгой, долгая – сильной», и прочая, и прочая, и прочая… как смеется жрец-приятель, услыхав такое! Да всякий ребенок знает: четверть часа на алтаре покажутся…

– Спасибо премудрому Зигуру – просветил нас, милостивец!

– Не смей! Он великий человек!

– Начнем с того, что это не человек…

Изрэмит приподнялась на цыпочки, истошным шепотом зашептала:

– Ты с ума сошел! Очнись! У волн и скал нет ушей?

Я снова уселся меж камней. Порывы ветра, хлесткие как пощечина, треск деревьев, треск в небесах… между испуганных туч алые просветы. Ливня не было: Орлы не несут дождей. Громовые раскаты. Затишье.

– Слушай, слушай! – Изрэмит протягивает мне руку. ­– Возьми мое запястье. И слушай, как скачут кони времени! Они все ближе, с каждым шагом... они остановятся. Ты, конечно, ходил смотреть на часы с третьей стрелкой? Как это безнадежно, как это омерзительно! А говоришь – орлы… Кони времени – а кроме них ничего не страшно.

 

­– Я чувствую: ТАМ ничего не будет, ­– уверенно прибавила девушка. – Можешь себе представить?

– Нет. Не могу.

– А вот я прекрасно могу представить! Мне так ясно видится НИЧТО в конце пути, вот как эта базальтовая громада. Как темная вода! Послушай! Я чувствую, как меня медленно высасывает, как меня остается меньше и меньше. Эта сосущая чернота… Этот страх меня преследует с самого детства, вытягивает из меня жилы и выпивает разум! Вот. Ты уже глаза отводишь, а я с этим живу с десяти лет. Дорого бы я заплатила за свое место на корабле! Я продала бы душу Мелькору, в которого не верю.

­– Я… я должна тебе всю правду сказать, Ворондиль, – добавила Леди-изо-Льда, – как ни горька она. Говорят, я зарезала на алтаре человека. Не веришь? А это правда. Впрочем, повторять не хочу… Можешь теперь меня бросить. Я все сказала.

­– Что они с вами сделали! Теперь я никогда, никогда с вами не расстанусь!

– Если смерть нас не разлучит… Но зачем нам умирать, Ворондиль? Послушай! В этот час исполняются самые дерзкие мечтания! Летят корабли по любым волнам, и нет кораблям никаких преград; в земле богов – города людей, нам Валмар заморский открыл врата! В стозвонном блаженстве пройдут года, и Стены Ночи не устоят. За ними откроется новый мир…

Я давно позабыл об Орлах, о грозе, ее речь неслась быстрей и быстрей, мне открылась неведомая страна вся в лучах восходящего солнца: по зацветающим луговинам я ступал, затаив дыхание, и алмазная пыль блистала на моих одеждах, а Леди-изо-Льда стала моей королевой, ­справедливой и мудрой, чуткой и нежной в неувядающем венце; подснежники расцветали под ее ногами, а голос был сильнее моря, но слова... где-то мы эти слова уже слышали:

– Плывем на Запад и вместе вырвем бессмертие из рук богов! Оно по праву принадлежит человеку. Взойдем на корабль, покоримся Государю, и ждет нас награда. Только Людям Короля открыты врата в вечную жизнь… Напрасно ты мечешься. Успокойся: так велит твоя дама сердца. Не хочешь обнажать оружия? Нам нужны переводчики. Не терзай себя – это я, я приняла решение и я держу за все ответ…

Я коротко качнул головой, стряхивая завесу чар.

– Отойди от меня… Прочь пошла, вражья прислужница!

 

XXII. Мятеж

 

– Нет…

– Ты гонишь меня?

Я целовал ее холодные руки, плечи, серебристые волосы, глаза, и базальтовая скала ускользала из-под наших ног.

– Никогда, никогда не ставьте меня перед таким выбором, госпожа моя! Есть лишь одна верность, отречься от которой невозможно. Что они с вами сделали… Леди-изо-Льда! Кто это сделал…

– Кто, кто… Известно, кто. Добрые люди, убийцы моих родителей. Наши меньшие братья, о которых ты столько хлопотал.

Леди-изо-Льда выскользнула из моих объятий, словно синяя птица.

– Как ответишь, знала наперед. Так и быть, я выйду за Верного – и откажусь от вечной жизни. Тогда скажи мне, Друг Эльфов, на что мне теперь надеяться, мне, смертной? Помнишь про Лутиэн и Берена? Как ты растолковал мне, о чем наша птица пела? Только теперь начинаю понимать, до чего же это больно и жутко! Но я не полубогиня: я слабая женщина. И я боюсь. Просто боюсь, Ворондиль! Когда я впервые тебя увидела – осужденного на смерть мятежника с отблеском бессмертия на челе – как меня потянуло к тебе! К эльфийскому свету в тебе… И страх мой бежал без оглядки. И вдруг произошло чудо – бессмертие в наших руках! Подарок, на который мы не смели даже надеяться. Так нет, теперь я должна от всего отказаться – ради тебя же!

– От лжеучения отказаться?

– Ты не смеешь так говорить! Допустим… тут не все чисто. Есть перегибы, не спорю. Но зерно учения – верное! Человек рожден, чтобы никогда не умирать. Так учим мы, Люди Новой Надежды. Это не ложь. Это желание моей души. Ведь сердце лгать не может!

– Берегитесь плевел, Изрэмит!

– Неужели сам не боишься смерти?

– И я тоже, – сознаюсь. – Но кто из нас сильнее страха?

– Так объясни же мне, наконец, в чем твоя надежда!

– Есть две надежды, Изрэмит.

– И вторая – сродни безумию.

– Вторая рождается на краю отчаяния. Эстель.

– Тяжела твоя надежда, Ворондиль.

– А как же? Эту пищу вкушают со страхом и кровью. Кто сказал, что будет легко?

И тогда спросила меня Изрэмит:

– Что есть эстель?

– Эстель – это то, что словами не доказывают. Слова, слова… а кто опровергнет жизнь? Посмотрите на тех, кто возносит себя на пылающий алтарь – ради правды! Какая сила их заставляет плевать смерти в лицо? Что-то большее, чем смерть?

– Неужели вы полагаете, что душа после…

– Холодно! Поймите меня верно, Изрэмит: есть вещи еще более важные. Допустим, корифей науки не лжет, и вся ваша надежда – не вздор. Ходят слухи, Зигур кое-кому даровал вечную жизнь… Все дело в том, что я не стану ради нее освежевать живого человека. Мне не нужно бессмертие, купленное такой гадкой ценой. Посмотрите на меня, Изрэмит! Вечность без вас мне тоже не нужна. И ради вашего спасения – если выпадет жребий – я умру. Всецело и навсегда, душой и телом, не буду ни сорняком на могиле, ни глиной, ни червячками – ничем. Ибо есть вещи бесконечно более высокие, чем наши жизни! Пускай угасают чувства, мир не умрет вместе с нами. С миром нас связывают тысячи нитей…

– Но я не мир.

– Пусть так! Я весь умру… какой, право, пустяк, если вы живы! Отдавая себя без остатка, человек перешагивает собственные пределы. Да какая может быть смерть, если мы – одна душа в двух телах?!

– Вот таким я тебя и полюбила – пылающим, искренним! Но я слишком рассудочное существо и что-то потеряла в твоих рассуждениях. Ты где-то делаешь логический скачок… 

­– Не ищите. Вы спрашивали меня, что есть эстель? Могу только указать дорогу. Ищите ее в жизни. В поступках. В себе. Впрочем, очень может быть, вы и правы, и вся моя Надежда – только бессмысленное сотрясание воздуха, – я резко переменил тон. – Вы звали меня в поход? Я не пойду, но вместо вас никто выбирать не станет! Дорога в Жизнь для вас открыта. Не хотите спастись в одиночку?

Изрэмит медленно покачала головой.

– Не в этом ли – эстель?

– Но это бунт…

Ни слова более не сказав, Леди-изо-Льда взяла меня за руку, и мы долго молчали вместе. Все ветры стихли. Тихое блаженство – ее дыхание.

 

Наконец, я звонко расхохотался:

– Очень хорошая шутка – грустней не придумаешь! Берен – денежный мешок с жадными, загребущими лапами. Разве не так? Лутиэн давеча склоняла его на сторону Врага, и только Саурон в этой истории – это и есть Саурон! …солнце заходит. Скачем в город!

– Я пойду за тобой, – девушка прошептала чуть слышно, – и разделю судьбу твою. Только я не знаю, куда идти. Твои речи темны и непонятны…

На Западе повисла тьма – в полнеба, и на востоке меркли огни, и только убегающее солнце в последний раз блеснуло из-за разорванных туч и, как мне померещилось, начертало в туманном море едва заметную дорогу.

 

XXIII. Корабли

 

– Послушай, Ворондиль! Ты вырвал из зигуровых лап мою мать! Как это получилось, тебе одному известно, но я знаю, я верю: ты не предатель. Исильдур – мой названый брат. Долго же я его просил… Я добыл для тебя место на Корабле, Ворондиль! Почти все Верные нашли убежище на борту – на земле теперь опасно! Там твой дед, Баранор… Король отплывает на Войну со дня на день, – человек, укутанный в серое, понизил голос. – Не хуже меня понимаешь, чем нам грозит день, когда Остров очнется во власти Зигура.

– Благодарю за доверие, друг! Нет нужды. Я не приму приглашения.

– Тебя заботит судьба ближних... с этого стоило начать! Твоих родителей и слуг мы ждем на борту и даже… и даже невесту готовы принять. Не ожидал? Из-за нее-то шел спор. Но ты должен за нее поручиться, как я за тебя. Своей жизнью.

– Это будет непросто, друг мой. Самого-то меня на борту не будет.

– Так я и знал! – разразился корабельный мастер. – Могу сказать, почему Верные подозревают тебя в измене, а Люди Храма не смеют коснуться! Ты живешь, как будто за тобой никогда не придут! Твоя самоуверенность чудовищна! Это твое последнее слово?

– Позволь мне подумать… родителей постараюсь уговорить.

– А сам?

Я медленно покачал головой.

– Все может быть. Не слишком обольщайся. О времени и месте скажу отцу.

Человек в плаще не без опаски вгляделся в густеющие сумерки и, не найдя в округе никаких птичек, зашептал мне в ухо...

Без выспренних слов прощались. Оставался несладкий осадок.

– Хелленар! Постой! Что еще хочу сказать! Ты человек, близкий к Дому, – перехожу на шепот. – Ходят слухи, Амандиль исчез, зато Элендиля видели в самых неожиданных местах…

– Об этом я не стану говорить даже с тобой, друг.

– Буду говорить я. Донеси до лорда Элендиля: пусть держит ухо востро. Скорей бы он сам возвращался на корабли – на суше будет жарко. Враг со дня на день может открыть охоту на вашего предводителя – на этот раз ни имя, ни высокий род не уберегут. У меня все.

Густая тень накрыла улицы и поля и лицо друга под капюшоном, и все-таки я чувствовал, как на меня внимательно глядят. Его зоркий ум быстро ухватил все то, что укрывалось за словами.

– Ты не отказался от задуманного…

– Ты не разговаривал со своими?

– И говорить не стану, – отрезал Хелленар. – Что ответят, знаю наперед: мои лорды тебя не поддержат. Слушай, Ворондиль, друг! Не заливал бы ты факельным маслом пожар. Брось камни своей гордыни в воды забвения! Но ты молчишь… думай, думай. Помни дорогу на корабли! Если от своего не отступишь… даже не знаю, чего можно тебе пожелать. Только бы успех не оказался для тебя страшней неудачи!

– А что еще прикажешь делать? Дрожать за деревянными стенами, изливая потоки прекрасных слов, когда режут и жгут твоих близких? Очень смело, очень благородно! Зато ни капельки гордыни...

– Ты сомневаешься в благородстве лорда Элендиля Высокого? – изумился корабельный мастер.

– Элендиль Низкий – это же оксюморон! Но послушай, как понимать его советы? Отсидеться на кораблях – если это не трусость, то… что еще? На что надеешься?

– Спасти Нуменор, не свою же шкуру! – крикнул Хелленар, не таясь. – У наших лордов свой замысел!

– Вот слово нуменорца, – я рассмеялся. – Объединим замыслы?

 – Сопряжем ужа с ежом! – Корабел ухватился за голову и, путаясь в междометиях, прошептал нечто забористое про учителя и друга, от чего у любого зигурова соглядатая отвалились бы уши. – Элендиль не этого хотел… пепел и кровь! Я раскричал, о чем нельзя шепотом сказать. Верные не подозревают ни о каком замысле – просто идут за Элендилем, потому что любят его!

­– Ты и мне предлагаешь… вслепую поверить? В чем она состоит, ваша надежда на спасение Эленны?

– Этого я не могу сказать даже тебе, брат. Тайна не моя. Надежда есть, чего же больше? – Хелленар протянул мне горячую, мозолистую руку. – Идем со мной, брат!

«Сам на верфях трудился, каждому подавал пример, поспевал… – подумал я с сожалением, – эх, чудо-человек, человечище!»

Будто солнце вырвалось из-за горизонта, напоив красками крикливый пригород и карнавал одежд, парусиной пропахшие облака, едкую пыль и худосочную зелень сада. И выросла предо мой огромная фигура с величавыми плечами. С горбинкой нос, румянец как пожарище, едва заметная проседь, проворные руки – как два удава (трудно бывало с ним сладить на состязании!). Жаркие, доверчивые глаза! Истинный нуменорец. И эти люди становились для меня чужими…

– Иной путь – погибель! – грохотал корабельный мастер. – Остров проклят и затенен. Начнешь с Зигуром тягаться – утопнешь в грязи и шею свернешь. Не так надо лечить Нуменор! Идем со мною!

Дунадан положил доверчивую ладонь на мое плечо.

– Извини, брат, – неловко отстраняюсь. – Я порченый человек… верю только тому, что вижу. Будем помогать людям, как умеем. Каждый – своей дорогой…

Помолчали. Раскосый месяц осветил тонкую чернильную ветвь и серый как мышь капюшон. Где-то за пустырем, около глухой башни заливалась одинокая собака. Стукнула чья-то дверь. Хелленар обнажил косматую голову, метнул презрительный взгляд и зашагал прочь.

Испещренное звездами окошко вновь заволокло набежавшей пеленой, и лишь месяц теплился в белесоватой дымке.

– Помни о гавани! – слышу издалека.

Вымерло все: бездонная аллея, неказистые улочки предместья, пустыри; до карнавальным огнем расцвеченного города четверть часа скакать по ухабам. Вымерло все в этот час: поклонившись Тьме, люди начали бояться ночи. Напрасно боялись и мы – какие в этот час соглядатаи?

Зябкое дуновение… зачем я не накинул плащ? Какая горькая, запоздалая, безрадостная весна!

Давно я отужинал у накаленного камелька. С работой не клеилось, по исписанным листам скакали косматые кляксы. Мысли все возвращались к девяти исполинским кораблям… суждено ли нам воспользоваться предложением? Как бы то ни было, Замыслом я не поступлюсь.

***

Отъезд Изрэмит застал меня врасплох.

– Еду в столицу! Должна проститься с Королевой. Буду очень спешить Ворондиль! День в седле – два в городе – день в седле. А потом наступит тот, которого я так ждала… да какая муха тебя укусила?

– Изрэмит! Не надо ехать в столицу.

Девушка только пожала плечами.

– Мне интересно знать, по какой причине?

– Этого я не могу вам сказать. Изрэмит, не надо ехать в столицу.

– Я не собираюсь играть в загадки. До скорой встречи!

– Изрэмит, я вас прошу…

– Довольно! Я изверилась ждать. Ты назначил срок нашей свадьбе: одна неделя от начала Похода. Сегодня Король должен выйти в море! Не проститься с Королевой я не могу… не подумал об этом? Новой отсрочки не потерплю. Теперь или никогда!

Конь тронулся, я схватил его под уздцы…

– Да это насилие! – вскричала девушка, медленно поднимая плеть…

 

Возвращался домой, все ускоряя шаг; приклеил к лицу непроницаемую улыбку. Путаные улицы Горы, непривычно пустые... пробежал анфиладу комнат, затворил на ключ последнюю дверь. Осторожно вошел в Восьмую. Здесь меня точно никто не услышит!

Тогда я начал рвать на голове волосы и биться головой о железный сундук с акциями.  Воздух наполнила чудовищная брань на всех известных мне языках.

Почему, почему за все наши поступки, за каждый наш значительный шаг должны расплачиваться женщины?! Подло устроена жизнь! Но что я могу сделать, что?! Этого невозможно перенести!

Так себя чувствует житель песочного замка перед волной неотвратимого прилива.

Час, другой – и моя жалкая ярость иссякла.

– Ты с ума сошел Ворондиль! Успокойся. Не звери же они… с женщинами квитаться! – я вскочил на ноги и расправил плечи. – Жребий брошен. Я выполню свой долг, чего бы это ни стоило.

Не мог же я объяснить, отчего ехать нельзя. От одного неясного намека один шаг до… до…

 

Мой Замысел – и мое молчание – подвергали невесту страшной опасности.

 

XXIV. Жизнь  и развлечения в Йозайане

 

Обеспокоенный разноречивыми известиями о беспорядках во всех округах Йозайана, лорд эмиссар Фазун-Тарик за несколько дней до бракосочетания внучки  устроил праздник для высшего общества обеих Роменн, дабы исцелить лихо в сердцах людей и отбросить рознь, что легла между нашими дружными общинами. Немного Верных сидело за столом, но принимали нас по-родственному. Лилось искристое вино. Звучали здравицы и выспренние речи. Изысканная музыка и щебет дам…

 

Он не был знаком с обычаями Роменны – заезжий господин из Арменелоса, лица которого я не помнил. Он нам рассказывал о столичных забавах, с легким неодобрением покачивая головой.

«Прелюбопытные зрелища теперь устраивают в Великом Амфитеатре. Пылающие слоны, серпоносные колесницы, навмахия «Лебяжья Гавань». Большое Зеркало, звериная травля. Человеческая… Но самая вкусная изюмина на этом празднике смерти и движения – нуменорец, осужденный за умысел против Государя. Высоко подвесили предателя… за правую руку. Кто знает Предание – само собой, в достоверных списках – оценит эти художества! Осужденный, заметим,  был не честней того лорда.

Зеркало все отражало, все до мельчайшей подробности! На подвешенном не то, чтобы одежды – и кожи местами не наблюдалось. В амфитеатре женщины! Спасибо, детей не пригласили. Переборщили устроители торжества, не правда ли? Бывало, отворят кровь гладиатору или храмовой жертве, много ли увидишь с тридцатого ряда? А если с двух шагов? Жалко! Тоже, в сущности, человек, хоть уже и не человек, по сути...»

Гости слушали, головы чуть наклонили, предвкушая какую-то гнусь. В старые времена не бывало мучительных казней. Никому не приходилось следить, чтобы детей и женщин не оказалось на трибунах. Когда мне исполнилось тринадцать, мать собиралась сводить и меня, полагая, что зрелище окажется назидательным и полезным. Впрочем, у деда нашлось иное мнение. Так я и не увидел, как голову секут, пока не отправился с войском в колонию: в ту пору на Острове по многу лет не бывало смертного приговора.

«Долго же он висел! Берут корабли – все глядят на него, мурены в пруду – все глядят на него, горят корабли – все глядят на него, по льдинам бегут – все глядят на него: весь праздник испортили, головотяпы! Сам начал хмуриться, наш Друг и Учитель… нельзя ж ему за всем уследить, благодетелю...

А каковы были паучьи бега! Как пел верховный злодей, поднося факел к другому – связанному – сынку! Поговаривают, родной... конечно, это нелепые слухи!

А как на сцену выбежала девочка с арфочкой, в белых тряпочках: тоненькая такая, заплаканная… откуда она взялась? Очи обращает к скале и песнь заводит. А пение у той девочки – словно голоса нимир – не поймите меня превратно! Никогда я не слышал такого, душу вывернуло наизнанку. И валится на колени перед Самим! «Отпустите его! – кричит (когда надо, в амфитеатре все превосходно слышно). ­– Вы не можете так истязать человека! Отдайте его мне! Я люблю его!»

И что бы вы подумали? Помиловали, отдали! Сердце у Самого не камень. И народ сердобольный! Бурные, неумолкающие аплодисменты…

А толку? До страдальца высоко: девочке не долезть, не достать. Опять слезы. Бунтарь со скалы: «пристрелите меня!», кричит, а девочка людям: «это бесчестно». Кинули лук, она его натянуть не умеет: лук боевой, нуменорский! И тут, – рассказчик набрал побольше воздуха, словно собираясь задуть свечу, – девчоночка призывает громогласно верховного Врага. Направь-де мою стрелу! Мы остолбенели…

...полотняную крышу срывает порывом ветра, и с неба сваливается Орел – настоящий Орел, господа, величиной с небольшой корабль! Какая жуть! Подхватил девочку и был таков. Ссаживает на уступ. В руках у нее – откуда не возьмись – кинжал. Но железное кольцо сработано на совесть – пришлось рубануть руку! Орел подхватывает обоих, проносит над бушующим амфитеатром…

Вы себе не представляете, что там творилось! Женщины визжали от ужаса, закрывая глаза руками, мужчины изрыгали проклятия, грозили Орлу кулаками. Да разве помогут кулаки против небесной стихии? Иные… иные хлопали в ладоши и кричали: «Слава!» Вы себе представляете? Никому верить нельзя! Какая жалость, какое милосердие? Враги повсюду, везде, враги вокруг нас… Но самые дальновидные обратили взоры к Мудрейшему. Сам – невозмутим как алмаз. Его Хранители зорко следили за словами, за жестами, за выражением лица каждого человека».

Простодушные горожане хмурились все сильнее, даже не пытаясь скрыть отвращение и ужас, но более хитрые, не снимая привычных масок, терялись в разноголосой толпе гостей.

– Ну же, тюремный пес Зигура! Если ты сам «хранитель», ты еще и дурак в придачу, – сказал я себе. – Выдал себя с головой. Беги, доноси на Людей Короля из Роменны: видишь, как сыплют искрами из глаз? Состав преступления! К столичным забавам у нас не привыкли, хоть каждый в летучем листке читал или слышал. Знал бы ты, что твой самый опасный враг улыбается, сидя напротив! Если, конечно, ты соглядатай, а не просто дурак…

Я сделал два шага к узорной скатерти с яствами, взял немного грибочков и телерийский салат и, искоса поглядывая во главу стола, стал кушать и слушать, чем дело кончилось, как написал бы один наш современник. Краем глаза был замечен рассыльный из Храма: эмиссару подали какую-то бумагу.

«Сцена медленно сдвинулась с места, – продолжал столичный житель. – И мы увидали, что под ней бушует пламя. Орел разжал обе лапы – и девочка, и мятежник полетели в огонь. Орел оказался блефом, великолепным блефом! Неживая птица кружила над амфитеатром! Таких птиц никто никогда не видел! Последнее творение великого Учителя в союзе с мастерами, изобретателями и волшебниками Йозайана!

Сцена выехала обратно, и на нее выскочил… Поэт. Наш великий Поэт… зиждитель наших душ, как говорится… ну, как его, как его? К несчастью, дословно стихов не запомнил. «На свете много чудных сил, – кричит, – но нет ничего сильнее Человека! Все для Человека! Человек всему хозяин! Его гению покорились все стихии: и море, и огонь, и воздух, и стихи! Вы видели, вы же видели!!! Назавтра и этот зигуров буревестник отправится на Войну – и кто лишит человека свободы? За свободу идет война с малосильными и жадными божками! В минуту тяжких потрясений… наш Остров стоит как могучий утес… идя от победы к победе! А всех двурушников – ваших врагов, крадущихся во мраке – выловим и переведем под корень. Не бойся измены, Человек, Зигур тебя хранит! Зигур смотрит за тобой!»

Ну, как вам… зрелище, милостивые государи вы мои? Остроумно придумано, а? С огоньком. И все же… не слишком ли жестоко? Этой и прошлой ночью я долго не мог глаза сомкнуть… Ужасно, ужасно!»

 

Эмиссар выронил записку и упал в обморок.

 

Переполох в зале. Я подбежал к отцу и успел ему пару слов шепнуть:

– Возьмите мать, уходите из дворца незаметно и быстро. Держите путь в Заячью Гавань к заброшенному причалу. Около полуночи вас там встретят надежные люди и отведут в убежище. Это дело жизни и смерти. Прощайте.

Я проскользнул к раскрытым дверям. Из дворца донеслись выкрики: «Лорду лучше!»

…на свете много чудных сил, но самая разительная из всех – человеческая глупость. Безграничная, беспощадная. Она движет армиями и проигрывает сражения, топит флоты и острова…

На лестнице меня подстерегала крокодилья улыбка жреца. Храмовая стража среди колонн играла пальцами на рукоятях мечей, будто говоря: «Оплошали, ваше степенство! Кончен пир».

Дурак! Уходить надо было с черного хода.

***

Теперь я должен открыть вам истинную причину своих странных поступков. Не только честолюбие и гордость заставляли меня торговать воздухом и грязью, столько лет наживаясь на человеческой низости. Моя животная алчность имела глубокую подоплеку. Много лет я взращивал и таил в моем сердце Великую Мечту! Об этом страшно было подумать. И все-таки глубоко, на задворках моей памяти долгие годы таилась дерзкая мысль – и ждала своего часа. Час близился – и все пришло в движение.

Три сотни быстроногих коней паслись на подгородных лугах – и ждали этого часа. Три сотни отважных рабов не забыли, кем избавлены от гибели на арене – и ждали этого часа. Через доблесть своих рук они отвоюют свободу – для себя, для нас и для всей Земли.

И два десятка Верных нуменорцев с лучинами в руках ждали условного часа: от искры займется заря и осветит столицу древних Королей.

Свобода – свобода для всей нашей поруганной отчизны, вот с какой целью я истратил нечистое золото. Железом и кровью отстоять родной Остров и уничтожить Зигура-тирана, чтобы вернулся Государь, а потом… будь что будет.

Самая важная нить заговора вела далеко на Запад, в Арменелос. Не только Верным пришлось не по нраву всевластье Зигура – у господ из окружения Королевы были свои счеты с владыкой лжи и его наймитами. Они обещали не меньше клинков, чем наш отряд! Только одно звено связало оба крыла заговора – я.

Войска на Острове не осталось: наших солдат Он боялся и ненавидел и отрядил с Королем во главе в безнадежный поход – на убой. Разгорались первые дни мая, трубили к отплытию Армады, надменный властелин еще озирал со своей палубы притихшую гавань, а Остров уже бурлил под спудом. Почуяв, что твердокаменная  рука Великого Полководца пропадает за окоемом, страна начала стремительно погружаться в кровавое марево. Слишком долго Враг сеял порчу и тлен – явились нежданные плоды. Благонамеренные смутьяны с именем Зигура на устах рвали друг другу глотки. Только на улицах Роменны было безоблачно, и на столичных площадях сгустилась безысходная тишина. В дальние города помчались отряды черноплащников – утвердить новую власть. Намерен ли Саурон воцариться на Острове? Или готов покинуть разоренную в прах страну? Этого мы не знали. Только он перехитрил себя сам, ибо, разослав черные сотни в дорогу, оставлял без защиты свой дом. Армада растворилась в море, а на земле сто дружных бойцов могли стать войском в руках отважного. Умри Зигур завтра, Короля еще можно будет вернуть.

Выступаем сегодня ночью... все рушится из-за нелепой случайности! Четверть часа в унылой караульне – как ползучее удушье. Два быстрых лестничных пролета… неужели меня ведут в кабинет эмиссара? Да, и его я подвел под удар. Нетрудно догадаться, от каких известий старик потерял сознание. Нас предали! Я уверен за своих, но Столица?

Так, моя конница рассеяна… Дело почти безнадежно. Время атаковать! Сделаем то, что в одиночку не совершал ни один человек и не совершит впредь.

  

 

XXV. Колеса истории

 

– Мои приветствия, лорд эмиссар! Я пришел говорить с вами о деле нашего спасения – и о спасении государства. Вы мне позволите сеть?

Фазун-Тарик окинул меня мутным испуганным взглядом и промолчал. Мне стало его пронзительно жаль: весь молодящийся старик осунулся, монетный профиль как бы истерся и потускнел. Не дожидаясь ответа, я вольготно откинулся в кресле.

– Я винца выпью с вашего соизволения.

Подхватил красный бокал, для жреца предназначенный, и облил презрением храмовую крысу. Жрец неуверенно пощупал меч...

– А с вами, господин живодер, мы побеседуем попозже – не забегайте вперед катафалка… ваше здоровье, лорд эмиссар!

Старик поглядел на меня так, будто рядом с ним душистым мелодическим тенором заговорил ученый медведь.

– Неужто вы не понимаете, – шевельнулись помертвелые губы, – в каком положении находитесь?

– В положении? – переспросил я, широко улыбаясь. – Долго же вы трудились, великий эмиссар! Отдохнуть пора. Между нами говоря, – я переменил тон и понизил голос, так что мой собеседник, напрягая слух, потянулся нетерпеливо, – на такие штучки не способен даже Премудрый Зигур, наш величайший ученый и маг…

Zigûrun nîph! – загремело над головой. – Zigûrun nûph!

Господин эмиссар превратился в кусок мела. Не приключилось бы с ним второго обморока!

– К несчастью, ты очень далек от истины, мой легкокрылый друг! – сказал я без тени улыбки. – Однако мне нравится...

– Кто подучил попугая… – пробормотал старик, озираясь по сторонам.

Нас было пятеро: виновник торжества с пустым бокалом в руке, ошеломленный жрец, очумевший от страха старик и мальчики-близняшки с блестящим оружием в руках и лоснящейся глупостью на лицах. Внуки эмиссара переглядывались с превеликим значением и изумленно моргали.

Лениво пожимаю плечами.

– Вот и я спрошу – кто? Ваш попугайчик… Но шутки в сторону! Наше с вами положение известно: сидеть нам в соседних камерах. Будем перестукиваться?

И тут Фазун-Тарик взорвался. Старик метался из угла в угол как рыкающий зверь – откуда в недужном теле такая прыть? В воздухе повисла такая замысловатая брань, что попугай ощутил неловкость и даже свалился с жердочки. С пеной у рта старик выплеснул все, что прочел о заговоре, и все, что теперь думал обо мне. Я оказался приспешником мирового зла, клевретом Гиль-Галада и коварной Галадриэли, предателем, клятвопреступником, неблагодарной тварью и безродным наймитом, запятнанным кровью нуменорских младенцев…

Я не стал прерывать эту бессмертную поэму и прослушал ее до конца, вальяжно расположившись в кресле. Когда старик начал выкипать, взрыв хохота был ему ответом. Тяжко дыша, Фазун-Тарик упал на подлокотники и заговорил гораздо спокойнее:

– Тебе недолго смеяться, клятвопреступная мразь. Умри сегодня, а я завтра! Я с тобой по-родственному, я тебе поверил… свою голову на кон поставил, тридцать лет выгораживал; ты этим пользовался – мне же в спину готовил нож! Вот она, верность хваленая… Чуть зятем не стал – чтоб вернее предать, чтоб коварней ударить. Ты же клялся не бунтовать против Государя, клялся, что не эльфийский лазутчик, в глаза глядел, клялся! Ты… падаль, ты… ты…

– Господин эмиссар, очнитесь! Никто против Короля не бунтует. Клятва нерушима. Я не лазутчик.

– И кто же, позволь спросить…

– Он! Тридцать лет сидел у вас над ухом и может все повторить слово в слово. Правда, Алканар?

– Пр-р-рав-да! – гаркнула птица.

– Бывают орлы Манвэ, бывают попугаи Манвэ... Эмиссар, очнитесь! Не надо бредить. По-вашему, только эльфийский лазутчик пойдет спасать Отечество? Давайте начистоту, откровенность – оружие благородных. Саурон опутал нашего Короля чарами и послал его на верную гибель: это вам хорошо известно. Да, мы хотим Его прикончить! Убьем Узурпатора, вернем Ар-Фаразона на Остров, спасем государство и флот. Развеются чары – Король нас рассудит. А неудача погубит всех – и вас в том числе, господин эмиссар! Проворонить под носом такой роскошный заговор, обещать внучку главному злодею… для этого нужно особое дарование! Попробуйте, объясните Самому, что ваша усадьба с краю, а сами вы пробегали мимо!

Лицо Фазун-Тарика пошло красными пятнами.

– Все еще надеетесь? Выслужиться, лицо сохранить? Напрасно! Столичную часть братства раскрыл предатель – глядите, Зигур уже дрожит на шатком престоле. С другим крылом держу связь я один. Людей у нас не меньше, но в столице слышали только обо мне – остальных не знает НИКТО. Надеетесь выйти на этих людей через меня? У вас не получится! Какой резон губить блестящий замысел, который и без меня исполнится через несколько часов? Что вы намерены со мной делать? Пытать? Вы ж меня знаете! Буду нем, даже если мне насыплют полные уши раскаленных углей. В нашем городе не пытали высших людей – а в Храм не повезете! И времени нет, и… как я понял, господин жрец с отрядом прискакал сюда самочинно? Без приказа Хозяина, да? Для Зигура вы – как и я... как я… паленое мясо, – продолжил я, намалевав на лице улыбку. – Чья завтра возьмет, не имеет значения – кто бы ни победил, вам головы не сносить. Попробуйте, объясните Хозяину, что вас не для конспирации занесли в книгу смерти… попросите носорога уступить вам дорогу!

– Так вы вписали меня в перечень обреченных на смерть? Очень любезно, очень благородно с вашей стороны… дорогой зять!

– Давайте начистоту, чтобы не было попреков и недомолвок. Как человек вы мне очень нравитесь – но вы человек Зигура. А в наши списки занесены все без разбора – все те, кто состоит у него на жалованье, от Верховного Осведомителя до последней наседки. Мы и списка-то не составляли – он выкраден целиком из Охранной Палаты, все три тысячи восемьсот имен…

Жрец попытался что-то сказать, Фазун-Тарик сверкнул на него каменными очами и показал красный кулак: неровно дыша, Зигуров прислужник отступил вглубь комнаты.

– К чему такая жестокость, спросите вы? Отвечаю: ваша смерть нужна для спасения государства. Видите ли, я неплохо знаком с преданием старины. Это существо теряло зримый облик и воплотилось вновь. Если Саурон и впредь повадится в Йозайан, пусть возвращается без рук, без глаз, без ушей, как слепой котенок – мы его прибьем еще раз и еще, чтобы забыл к нам дорогу...

Какая-то искра чуть шелохнулась в старческих глазах…

– Понимаете, какая забавная штука получается? Я бы и сам не прочь два-три десятка имен выкинуть из списка. Товарищи возьмут пример – у всякого родство, свойство или просто хорошие люди в преизрядном числе. Ну и останется от трех тысяч какое-то охвостье – будет кровавая тряпка, а не Скрижаль. Друзей выгородят, а то и собственных врагов запишут? Сколько у Зигура уцелеет слуг? – хитро подмигивая растоптанному врагу, я развел руками. – Все дело потеряет смысл! Понимаете, в чем тут дело, о, добрейший из эмиссаров? Если вы зарезали в подворотне человека, то вы злодей. Разменяете первую тысячу, вот тогда будете военный и государственный деятель. Такова механика власти – вам просто не посчастливилось угодить под колеса истории. Ну, как работничкам на ваших рудниках... Можете считать, что провалились в шахту, которую готовили для своих же рабов.

– Вы чудовище, – прошипел старик.

– На себя любуетесь – по вашим законам воюю. И я сам отвечу за три тысячи смертей – ведь это моя затея, ради общественного спасения перебить всех по списку, скопом… Целое важнее части! Такова цена нашей свободы. Скорей бы я предпочел увидеть жену и сыновей в гробу, чем в рабстве у Зигура.

Раб Зигура порывался что-то сказать...

– Да замолчи ж ты, молокосос! – старик стукнул кулаком по столу, метко выругался и запустил в жреца кубком. – Абразан… я вас внимательно слушаю. Говорите!

– А я все сказал, – я встал во весь рост и сложил руки на груди, улыбаясь. – Подумайте о вашем будущем, лорд эмиссар.

Я видел, как гадкая зимняя морось, проступили капельки пота на его раскрасневшемся лице.

– …называйте условия, – выдавил старик.

 

XXVI. Когда монета падает ребром

 

– Условия? Их не будет. Поговорим, как человек с человеком. Нет-нет, пусть господин живодер никуда не убегает! Это мое условие.

Короткий кивок – и юноши заступили место при дверях как пара неотлучных щитодержателей.

– Господин Фазун-Тарик! Я много лет вас знаю как человека тонкого и умного. Ответьте честно – не для чужих ушей, но перед собственной совестью. Вы верите в то, что война с богами принесет бессмертие человеку?

Наши глаза встретились. Эмиссар хранил молчание.

– Не верите. Правильно делаете. Хозяева Заморья неплохо стерегут свой сад. Что им до нашей непобедимой армады – им, сотворившим море и земли, остров Йозайан… Качнет головой Леди Уйнен – и вся королевская рать уйдет ужинать в чертоги Оссэ. Нам, конечно, такие мелочи совсем не страшны: у нас непрошибаемая броня и высокий боевой дух. Тангайл и дирнайт! Нашей пехоте Море по колено!

Я вскинул руку.

– Прошу внимания! Это понимаю я, понимаете и вы – понимает, наверное, и Сам, он-то не глупее нас и с богами одной крови... Вы не задумывались, зачем Ему посылать Короля на убой… простите, на войну богами? И кто займет опустевший престол? Молчите… Правильно! У «Хозяина» всюду уши, – сказал я, скосив глаза на черноплащника, таящегося в углу, – говорить, что думаешь, стало очень опасно! И это цветочки… не задумывались, каково оно будет, грядущее царствование? – помолчал велеречиво, ответ был слишком короток, понятен и невесел. – Мордор! Царство Зигура Мордором зовется, господин эмиссар. На руинах королевского дома вырастает новый Барад-дур.

Тишина…

– Вы, конечно, неплохо осведомлены о том веселом месте, где все хозяева были рабами Одного? Сегодня Мордор не за горами – далеки ли от него мы, высшие люди, дрожащие от каждого чиха нами же побежденного властелина? Читающие милость или смерть в заоблачных глубинах его глаз?

От перепуганной тишины стало тошно. Лорд эмиссар вскинул голову, снова искра пронеслась… через мгновение опять укрылся под каменной маской.

– Но самое гнусное в том, что некроманта не победить, не состязаясь с ним в жестокости и бездушии… черная немочь на его голову! Вам это кажется несколько бесстыдным – вчера готовил яму, сегодня угрожал, а теперь взываю к вашей же совести! Одно могу сказать в свое оправдание – собственную жизнь я оценил не выше, чем вашу! Не мечтайте о себе, подумайте лучше о несчастном Йозайане. Такой век настал, что отдельно взятый человек – ничто. Однако… какой хороший человек отказался бы принять смерть за Отечество?

– Да что ты знаешь о смерти, ты, слепой ребенок?! – взорвался Фазун-Тарик.

– Я видел ее так близко, как…

– А я там был. Там темно. Еле вытащили. Она… она страшнее, чем кромешное ничто. Я и сейчас ее вижу. Вот как эту белую стену. Она как темная вода. Я отдал бы Мелькору душу ради…

– Воздух сотрясаете, господин эмиссар! Вы уж не мальчик и понимаете не хуже меня: если жизнь по природе кончается точкой, никакие камлания на поганом алтаре не превратят ее в птичку – ни уверения Лжеца, ни путь на дно…

– Раз так, сотрясаете воздух вы, господин Абразан. Бессмысленны все наши поступки. И ваши. Вся слава мира – пустота. Живи еще хоть триста лет, все кончается смертью.

– Поразительное открытие… Так умрите со славой! Вы кто – тварь безродная или нуменорский лорд? Спасите Короля и Отечество, впишите свое имя в скрижали! Такой случай представляется раз в жизни – спешите! У меня три сотни готовых к делу мечей.

Жрец охнул в углу и онемел. Я заглянул родичу в глаза и солгал:

– Триста дунедайн! У вас, как я знаю, людей не меньше – вам преданных, вот как эти знатные рыцари, – я покосился на мальчиков в золоченых доспехах. – Руку протяните – победа в ваших руках. Припомните, сколько унижений вам перепало от Хозяина. Вспомните – и взвесьте. Время платить.

Фазун-Тарик глядел на меня в упор, и я прочитал его мысли! Хозяина он ненавидел.

– Скачем в столицу, сведем под корень Зигура и всю его свору! Начнем сейчас. Вы что-то спрашивали про мои условия? – я указал на жреца. – Вот оно – мое условие, удрать норовит и всех продать с потрохами! Выпустим ему кишки!

В лице эмиссара шевельнулось что-то неуловимое, мне удалось задеть какие-то струны… Алгунд затрепетал, точно стяг побежденного. Несколько сбивчивых шагов… стенка! Резник и мясо менялись местами.

А мальчики с плотоядными глазами-бусинами уже играли пальцами на рукояти, глядели искательно, только знака ждали…

Брошенная монетка упала ребром и катилась, катилась вниз по каменным плитам… «Вот она, человеческая свобода, – пробежала мысль: неуместная, неожиданная, – этот красноносый, до смерти перепуганный старикашка! Ради этого стоило родиться…»

Едва заметный кивок… оружие вылетело из ножен!

– Изрэмит в руках у Зигура!!! – истошно завизжал жрец – Зигур спустит с нее кожу по лоскутку, если нагрянет враг! Он успеет!

Фазун-Тарик перевел глаза на меня – оловом наливались его глаза. Не надо было ехать в столицу… Как я мог ее предупредить, когда один намек равносилен измене? Ее имени нет в украденном Списке, но… но… Мой ум иссох и умер язык, бессилен и нищ как заплатанная холстина.

Ну же, придумай что-нибудь! Целое важнее части…

– Взять его, – прогремел эмиссар, так голос капитана перекрывает звон битвы. – Да не жреца, остолопы!

Но я уже опережал на полшага всех своих врагов. Выхватить меч из ножен увальня-черноплащника, сделать нарезку из пары сопляков, выпрыгнуть в окошко: и только…

Но получил по затылку плашмя. Сбит с ног… тут на дерущихся спикировал молниеносный попугай и смешал все расчеты. Топот и брань. Звон стекла.

– Кляп ему в рот! Быстро!

 

XXVII. Подарок Зигуру

 

– Кляп ему в рот! Быстро! – вместе со сквозняком разнесся по залу сверлящий крик эмиссара. – Он околдовал и меня и мальчиков… подлец. В его голосе эльфийские чары, не иначе! Я был как в тумане.

Вся комната в разноцветных осколках – на месте бесценного витража сверкало небо. Черный жрец размахивал руками, посылая проклятия окну; тонкой струйкой по его бровям сбегала кровь, мешаясь со свежим птичьим пометом; густые золотистые кудри были окровавлены и перепачканы.

Алгунд-жрец стал похож на побитую собаку. В его чертах мелькнуло что-то человеческое.

– Чума на черную голову полувастака! Ради власти это чудовище отдает в пыточную камеру собственную невесту! Невесту! И этот фрукт еще запрещает нам приносить жертвы! Знай, что я прискакал сюда без приказа Хозяина! Гарнизон ослабил… Моя же голова полетит первой, если что не так. Но я… я должен был… спасти Ее! Я люблю Ее – больше жизни, больше Хозяина и Великой Тьмы!

– Почему же ты мне с самого начала не сказал?!

– А почему вы мне затыкали рот?! Угостили кубком… по лбу. Да я и сам очумел… окоченел, будто удаву в рот гляжу. Жуть какая! Молчишь, трясет тебя как кровяную колбаску на сквозняке! Чудилось, что на меня глядит Сам… О-о, колдун поганый! Но все хорошо, что хорошо кончается.

– Хорошо-то хорошо… – Фазун-Тарик улыбнулся через силу. К нему вернулась осанка. – Благородные господа! Что делать будем?

Все четверо потеряно переглянулись.

– У него триста бойцов! – продолжал эмиссар. – Хозяин убьет нас всех. Изничтожит всю нашу родню и друзей. И друзей наших друзей. Бунтари не позавидуют! …чем Зигур занят?

– Стягивает силы, – откликнулся Алгунд. – В столице не больше надежных солдат, чем у врага в отряде: все ушли на войну в Заморье! Но уже к утру подтянет своих вояк…

– Успеют ли?

– До Изрэмит Он по-всякому добраться успеет... – проворчал жрец…

– Прав предатель в одном: кто б ни победил, мы пропали! Как вернуть доверие Хозяина? Путь один – подавить заговор самим! Времени – до темноты.

Тишина.

– Скрутили супостата, молодцы. Дальше что? – Фазун-Тарик испытующе поглядел на гостя  из Храма и как бы нехотя произнес – Пытать?

– Я не палач, я жрец, – вскинул нос Алгунд. – И у нас не Храм. Я б с удовольствием покоптил на медленном огне эту падаль. Любая рыбка оговорит под пыткой родную матку, а вот за высшего человека… нет, не поручусь! Наш брат слеплен из иного теста. Снадобий нет, инструментов. Ну, попытка не пытка – попробовал пошутить жрец, потирая руки, так что всем стало тошно. – Храмовые мастера нужны, храмовые застенки, время.

– Здесь нет ни одного, ни другого. Ни третьего. Еще мысли?

– А может, он и без пытки заговорит? – предложил один из юношей, стесняясь и под ноги глядя…

Старик сдвинул брови.

– Как это понимать?

– Может, в нем совесть заговорит? Объясним, что своим молчанием он губит нашу кузину…

– Помолчал бы уж, молоко… мм… наивный и чистый юноша. Любил бы он Ее – не заварил бы всей этой каши…

И тут старческое лицо осенила радостная мысль.

– Родители! – эмиссар подмигнул жрецу и поглядел на меня хитро-хитро. – Как насчет родителей изменника?

– Улизнули с праздника. Но их ищут. Проклятье! Я… я наказал своим молодцам их взять «живыми или мертвыми». А ведь ребята соскучились…

Фазун-Тарик руками развел.

– Если человек угодил в жрецы, то это надолго. Хозяин нарочно подбирает людей, годных только по струночке ходить да приказы исполнять? Правда и родители не выход… этот человек промолчит, если на его глазах будут резать на части родную мать! У него нет сердца.

– Дайте подумать, – на надменном челе властителя отразились отчаянные усилия утопающего. – Триста предателей… Как мы их будем ловить? Это же половина жителей Горы! В Роменне остается несколько сот взрослых мужчин… Остальные тысячи перебрались на корабли Нимрузира. Из оставшихся каждый второй – предатель… УНИЧТОЖИТЬ ВСЕХ.

Что-то звонкое грянуло оземь – оружие?

– Я, эмиссар Его Королевского Величества в вольном городе Роменна, для умиротворения смуты объявляю в городе военное положение и беру власть в свои руки. Страже – выставить посты у всех врат. В Зеркальной Зале созовем городской совет. Все под рукой, на празднике. Совет объявит сбор ополчения. Не солдаты, но больше, чем ничего. Выстроим дураков-ополченцев вокруг Горы, за оградой, а улицы перекроют мои люди. Поднимем из эргастериев семь тысяч перемещенных лиц. Общественных и моих. Сто амфор огненной воды, оружие из арсенала! Они у меня прикормленные… Не бойцы, но озверелый поселенец кое-чего стоит. Нас, высших людей они ненавидят. Пригнать подонков на Гору шестью колоннами с разных сторон. Объявить волю каждому, кто принесет отрубленную белую руку. Невольников больше, чем рук, на всех не хватит… Ну, и зачистят они весь квартал, аккуратненько, этаж за этажом! Праздничный вечер, все дорогие сородичи у домашнего очага...

Связанный человек катался по полу, натыкаясь на битые стекла, и что-то мычал. За одно слово лжи дорого пришлось заплатить! Меня разрывало изнутри… кляп во рту.

Моя хитроумная речь о колесах и государственной пользе была густо подмазана ядом. И капли довольно, чтобы подтолкнуть стоящего на сходнях. Нагоняя на эмиссара страх, я говорил языком Врага и разбудил в нем Врага.

– Господин Фазун-Тарик! Взвешивайте лучше слова! – прогремел Алгунд. –  Это не гурт рабов. Это шестьсот человек!

– А как иначе прикажешь подавить мятеж? Хочешь выехать чистеньким из выгребной ямы на чужом горбу? Вот курица, а не человек! Только и умеет подпалить лапки двум-трем сорванцам! А как настоящее дело – в кусты? Ты кто, худородная тварь или нуменорский лорд?! Здесь реки крови должны протечь! Чтобы у самого Зигура волосы дыбом стали! Тогда-то он нас простит. Мятежник нас шустрей – отдадим ему должное. Хоть почему-то и называет себя «верным». Победит он – умрут тысячи… Погляди, какие прелюбопытные особи попадаются в логове врага! С какой прекрасной самоотверженностью он жертвует множеством чужих жизней! Да и невестой в придачу с не рожденными детьми – ради своей идейки. Учись, молодежь. Взял в руки власть – держи.

Эмиссар вскочил и преобразился. Куда делась старческая немощь? В воздухе костром запахло.

– Там женщины и дети… взвесьте!

– Ну не звери же они… В самом деле. Объясним, детей и женщин трогать нельзя! Примем безотлагательные меры. Выразим решительный…

– Корни и пепел, ты когда-нибудь кончишь мычать, ты, кулек?! – задребезжал жрец и начал бить меня ногами по почкам. – Из-за тебя все, гнида, слышишь? Это ты их убиваешь, ты! Не хочешь спасти детей и назвать имена своих подельников?

Я быстро перевернулся, истошно закивал, стукаясь затылком об пол…

– Ну, пусть поговорит… – кивнул Фазун-Тарик. – Снять кляп.

– Это не дунедайн! Я обманул вас!

– Обманет и теперь. Заткнуть кляп на место!!! – гаркнул эмиссар. – Слишком опасный язык. Лжец поганый…

– А если он правду врет… – ужаснулся черноплащник. – Если люди с Горы и вправду невиноваты?

– Как? Совсем-совсем ни в чем не виноваты? Кто бы говорил, господин резник! – Фазун-Тарик хитро-хитро улыбнулся. – Не виноваты… Довольно! У нас нет времени перебирать крупу. Дело есть. Пойдешь с отрядом на виллу, дам проводников. На вилле скрывается Нимрузир! Возьмешь живьем – отвезешь Зигуру царский подарок! За нас замолвишь словцо. Нимрузир… Уж не он ли заварил эту гущу? Но если люди с Кораблей пойдут на Столицу с оружием в руках… Да я б на его месте… Столица без стен. Храм не крепость… Нет, об этом лучше не думать!

Надрывался тоненький колокольчик – в дверь зазвонили.

– Господин Изиндубэль. Госпожа Зиранхибиль.

Словно весенний сквознячок, в комнату ворвался черноплащный десятник – задор, веснушки, рот до ушей, исполненный самомнения шаг, что-то увесистое – в мешке.

– Вы знаете, я до этих штук не охотник! – поежился эмиссар. – Не показывайте мне это… Алгунд, взгляни!

– Да я их в глаза не видел, – отговорился жрец.

– Нет! Не надо… дети! Верю вам, Воины Храма! Верю. Когда все кончится, отошлем Хозяину в знак верности. Невелик дар, но все равно маленькая польза, – процедил старик. – Уродственнички мои…

И опять катался по полу связанный человек. Он догадался, чьи головы лежит в мешке.

– И тебе не терпится? – спросил Фазун-Тарик, тыкая мне в лицо мягкой тапочкой, его голос был почти ласков. – Это быстро. Спи, Мелькор с тобой. Только не здесь, ребята…

– Через мой труп! – воскликнул жрец, так что десятник обернулся и замер в дверях – Есть приказ: кого взяли живьем – в Храм!

– Он видел слишком много, – понизил голос эмиссар. – Тебе не кажется?

– Не больше, чем ваш покорный слуга, – парировал жрец, – и ваши драгоценные внучата. Или приказы Зигура подлежат обсуждению? Да не волнуйтесь вы – говорить с ним никто не станет. Это ж не человек уже, это кусок паленого мяса! С повозки – прямиком на алтарь. У Хозяина столько дел, сейчас распутывать изведенный на корню заговор – роскошь.

– Складно говорите. А если Зигура потянет на эльфийский след? Да он вывернет нашего дружка наизнанку!

– Все может быть. Слово благородного человека – ради вашей безопасности я сделаю то, что от меня зависит. А зависит от меня многое… дорогой тесть.

Старик был усмирен и раздавлен. Глаза бегали – от жреца к десятнику, от жреца к десятнику… слишком много свидетелей, ослушаться невозможно! А ведь жрец не так глуп…

– А если нас все-таки расспросят с пристрастием, – елейнейший снизошел до куска мяса и заглянул мне в глаза; речь зигурова любимчика как жженый сахар, заливаемый в уши, – пяточку подпалят для порядка… не подведи нас, будь паинькой. Ты понимаешь, чья жизнь зависит от нашего с тобой молчания?

Я кивнул.

– Ну вот и славненько! Я, лично я принесу его в жертву! – черный человек бегал по комнате, потирая руки. – Это я посвятил его Мелькору и, во что бы то ни стало, обет исполню. У меня свои счеты с этим бумажным мешком. Это он отправил Изрэмит палачам в лапы! Удастся ли мне вызволить Ее? По счастью, много лет назад мне кое-кто обещал подарочек… а если Зигур что-то обещал, это сбывается. Всегда… замуж отдадите?

– Спаси мою Изрэмит – и получишь ее руку, – пробормотал смертельно усталый человек. – Таково мое слово. Могу ли я отказать тому, кто спасет и сохранит самое дорогое для меня существо во вселенной? Моя бедная девочка! Мой зимний цветок…

На глазах эмиссара выступили слезы.

Вдруг он весь вспыхнул.

– К делу! Заболтались, времени в обрез. Ты – созвать моих верных в Башню. Ты – собрать в Зеркальной Зале Совет. Ты… цирюльника господину жрецу! В таком виде отрядами не командуют.

 

XXVIII. Бездна

 

– Мы все почитали тебя пустышкой, а на поверку вышел хитрый, очень хитрый лазутчик! Мудрейшего из Мудрых ослепить! Однако не зазнавайся: за такую великолепную измену положена достойная цена! Твоего тела не коснутся дыба и кнут, о нет! Такую роскошную жертву мы поднесем к алтарю Черного Властелина нетронутой. Полной жизненных соков... Тебя будут коптить три часа, Абразан! Твои уничижительные мольбы застенографируют с особым стараньем – клянусь честью, оные листочки лягут на стол одной леди…

Оставив у меня во рту кляп, жрец проявил похвальную осмотрительность! Так можно было целую вечность гвоздить как тетерев на току, отводя душу в безответных излияниях. Весь путь в Столицу – впереди…

– Думаешь, она погнушается? Вообразил себе дориатскую принцессу или эльф знает что?! Нашу ненаглядную Зигурочку? Изрэмит, любимую кошечку Хозяина?! А ты все-таки дурак, хоть неглуп. Не все интересные имена попадают в какие-то списочки-бумажки! У Хозяина свой особый, внутренний круг...

 

Жестокость резни превзошла самые радужные ожидания: почти все Верные, оставшиеся в Роменне, были перебиты. Кровь бежала по водостокам; подонки не пощадили ни возраста, ни пола: они разбивали о камни головы грудных детей. 

Поутру трезвеющие вольноотпущенники начали уборку на мостовой. Рабы блуждали по улицам, как муравьи из мертвого муравейника. Кое-кто приканчивал остатки праздничного пирога подле трупа хозяйки. Иные жгли мебель, гобелены и книги. Кто-то блевал, в землю глядя...

Дунедайн-ополченцы могли протереть пот: миновало. Согласно мудрому приказу, они всю ночь простояли в плотном оцеплении вокруг Горы, за Малой Стеной, не позволяя мятежу захлестнуть остальные кварталы Роменны. Сородичей жалели, особенно детей и женщин. «Отцам семей, может, и по заслугам достается, кто знает? Они-то через одного – шкурник, воротила, бумажный мешок: дело известное! Во всяком доме, говорят, от сундуков подвал ломится: всю Гору изрыли, точно гномы. Гуляет старичок в обносках, глазенки нищие, пасмурные – а в погребе у старичка наша кровь, наши сбережения! Ну, скрягу видно по полету…» «Стой, женщин зачем, детей-то? Они с нами так, а мы их спасать пойдем! Кто со мной?» «Ежели не самих, так сундуки…» Сказано ­– сделано; невзирая на запреты, приказания, начальственный окрик, отчаянные головы полезли через стену: так заразительно оказалось безумие этой ночи. Вернулись поспешно и с горьким уроном, а нескольких Верных вытащили! По наказу мудрого эмиссара, счастливцев отвели в Башню – надежнее места в городе не найти. Оттуда их в полной безопасности и без лишней огласки отправляли по накатанной дороге в Храм: не подозревали обитатели Роменны, какой подарок готовят сородичам.

Улицы у подножья Горя перекрыты щитами, цепями стрелков: опасный участок обороняли только преданные эмиссару люди. Эти не бросались в благородные безумства и не лезли никого спасать, но, работая как неуклонный маятник или дворник за бездумным делом, расстреливали все, что пыталось выскочить из западни, будь то дичь или охотник. Вся кровь стекалась им под ноги.

Ночь прошла и ярость иссякла. Героев вчерашнего дня, на нетвердых ногах сходящих с Горы по скользким ступеням, разоружали играючи, заковывали обратно в кандалы и бичами гнали в родные подземелья. Несогласные очень быстро разделили судьбу старожилов этого места…

Но кто, кто выпустил зверье на улицу? Нестерпимое неведение… Разноречивые и жуткие слухи роились под городскими кровлями, опьяняя умы, и только одно люди твердили согласно: воля и разум лучшего из эмиссаров уберегли весь город от невиданного рабского мятежа.

Лорд Фазун-Тарик, как и положено истинному вождю, не покидал Башни всю ночь и только распоряжения рассылал – он ведь был человек чувствительный и мягкосердечный, от запаха крови впадал в меланхолию и не умел курицу зарезать.

Но на этом месте рука мне отказывает, нападает безъязыкая немочь. Так безнадежно моя глава уступает оригиналу: все эти новости, не жалея внезапных сравнений и тонкой детали, захлебываясь от горячего чувства, в четверть часа пересказал мне жрец. Под темным капюшоном таилось чудовищное дарование: слог сочный, слово яркое, метафора – перл! Его прежняя, неряшливая, паточная речь, пересыпанная ласкательными словечками и истертыми до пошлого блеска остротами, вся преобразилась в припадке вдохновения. У кого бы нашим борзописцам-сочинителям поучиться…

(А впрочем, каждый из нас делается оратором, когда речь заходит о любимом деле…)

Но тут повозка остановилась.

– Приехали, – блеснув зубастой усмешкой, соловей крысиных застенков оборвал рассказ. – Вылезай! Лучше разок увидеть.

Тела свезли в заброшенный карьер в полулиге от города, п style=рисыпали землей второпях. Земля шевелилась.

 

Напрасно я разыскивал грозовую вершину, до белого каления сжав кулаки за спиною – весь Запад задернуло войлочной пеленой. И я даже не мог никого похулить, ибо сам был соучастником в деле. Не я ли растлил душу слабого властителя? Мое двуличие принесло чудовищный урожай – и небо не обрушилось на землю, и солнце, как ни в чем не бывало, зажгло свой пустоглазый плафон…

В тугой и страшный клубок сбивались человеческие жизни, люди душили друг друга с вожделением. Все было намертво повязано. Зачем Всемогущий создал этот глупый камень, который не в силах сам приподнять? Почему каждый из нас в своих нечистых руках держит судьбу ребенка? Что за неистовая сила – пожирать собственных детей? …и что бы от человека осталось, отними ее, эту силу? До каких пор можно это терпеть? Не стало бы лекарство страшнее болезни! Доколе?

…а я не мог теперь – с кляпом во рту – даже выкрикнуть «откопай, гнида!»

– Глаз не отводить! – размахивая неугомонной тростью, закипятился жрец, въедливый как померанец. – Гляди на свои художества, трус!

Алгунд был рад, что людоедский приказ изрекал Фазун-Тарик, а сам черноплащник в столь деликатном деле не замарал мизинца. Но, быть может, и резника грызло неизъяснимое, глухое сомнение, жужжавшее в ушах навозной мухой. Из-за него-то лукавый истязатель растравлял чужую совесть, усыпляя свою? Чудовищное притяжение образовалось между жрецом и жертвой. Любовно глядеть на мою судорогу, смаковать всю глубину моего отчаяния становилось для ястребка удовольствием – почти таким же диким удовольствием, как ласки зигуровой кошечки.

Я не без зависти поглядел вниз и, неожиданно для себя, сделал шаг… но тут меня быстро затолкали назад, в черный кузов, и оставили наедине с собственной пустотой.

 

XXIX. Двойник

 

Тусклое утро в отдушине – и день, день, день… Голая каморка под каменной громадой Храма. Даже рубища не оставили. Самые изысканные мучения из арсенала великого Зигура ожидали меня впереди: но не этого я боялся! Страх умереть вытягивал из меня жилы и выпивал разум.

Оборвалась надежда и сделалась тьма. Мелькали лоскутья воспоминаний, вспыхивали страницы моей несуразной жизни и опадали пеплом, пока я не очнулся на затопленных солнцем луговинах в то далекое утро: безмолвные вязы в эльфийском лесу, беззаботное майское небо. Для стенания и скорби не оставалось сил, и полумертвые губы, как в день одинокой осени, все шептали свою песню: беззвучное, многовековое эхо.

Etelehtie harwello – a elya má,

Lairelosse laire pella – a elya má.

 

Mi ring’ áre hírienye i melima

Ar amápie nandelle, a elya má.

 

Ai! Ve wilwarin or linque i manyava

Atalantie menelle, a elya má,

 

Mal anartie nurtaina umbartanen,

Naira-lóte úva quele, a elya má:

 

Ilya naica russe-melme anartie

Inya fairie-quimelle, a elya má!

 

Ve amápie feanya (lá nurruan:

Fea-ninya – fea elya), a elya má!

 

Я чувствовал, как моя песня крепнет, и слово набирает силу. Все стало зыбким, все было возможным… Наконец-то я слышу ответ! Сердце мое подпрыгнуло.

– Изрэмит?

– Изрэмит.

– Какой прекрасный сон! Как я боюсь глаза открыть… Как же я рад!

– И я рад, – отвечала леди.

– Боюсь, это не сон, – сказал я вслух, пробуя ущипнуть себя за нос. – Это бред. Ах, как я глуп…

– Зигурун нуф-нуф!

– Алканар, ты что ли?

Неволей разлепляю глаза. Посреди камеры, точно боцман на валкой палубе, широко расставив короткие крепкие лапы, по-хозяйски расположилась – я чуть было не сказал, «подбоченилась» – востроглазая, толстая птица...

– Алканар, попугай великого эмиссарра, – мой звонкий товарищ расправил крыло, потрясая остатками хвоста, – это звучит горррденько!

– Влетит тебе от эмиссара и за витраж, и за жреца…

– Никак не ожидал он столь ужасного конца, – постановила пернатая тварь и разразилась злорадным хохотом.

После недельного застенка цветные попугайчики в глазах не прочили узнику ничего хорошего; сюда не залетала даже птичка-киринкэ, сюда мышь не заползала! Еды – довольно, чтобы раздразнить алчущую утробу: то были устрицы с королевского стола; одна устрица утром и одна – вечером, на третий день. Попугай – в лучшем случае – игра моего больного ума. В худшем… редкая птица долетает до середины Храма.

– Стратегия непрямых действий! – заверещал над ухом непрошенный гость. – Пар-раграф сто шестьдесят седьмой…

 И не давая врагу подняться, отбарабанил с мерзейшей менторской ноткой несколько фраз подряд из наказа глубокоученого Бар-Ломизагара; тут же у меня во рту сгустилась бессонная кофейная горечь. Нахлынули тошнотворные воспоминания с моей учебной страды. Этот шельмец отчитал все верно и даже не напутал с параграфом! Стратег меж тем перешел к тактике, сделал решительное сальто, и камера стала с ног на голову.

Крылья веером, клюв ятаганом: лихо отплясывая «благоверную пастушку», мой звонкий товарищ стрелял по сторонам разноцветными глазками, как будто в каждом уголке темницы притаилось по жрецу, и нес узорчатую чушь (как-никак развлечение)!

– Я попугай с эльфийских островов! – заливался мой гость. – Копая для рабов р-роскошный эргастерий, не забывай, чтоб они пили и ели! Пей-пей, увидишь эльфей! Тра-та-та-та! Надменные жрецы! Вам, говорю я, горе! Отчего бы не взять нам по хлысту, р-разбудить те-те-рю на посту…

– Натурально-то как… – я даже присвистнул. – Не по плечу Некроманту. Это плод моего воображения!

– Какой ты умный! – проворковало быстролетное виденье и отчего-то обиделось. – Поешь ты звонко, ва-ажно! Скажи-ка, детка, ведь недавно… скажи, ты как сюда попал?

– А ты?

До чего я дошел! Всерьез заговариваю с плодами своего же…

– В чем смысл жизни? – деловито осведомляется птица.

– В служении Мелькору, Королю и Отчизне! – передразнил... 

– Болван, – отрезал Алканар.– Я тебе о высоком...

– Поосторожнее в выражениях! Чихну, и тебя не станет.

– Ты уверен? – в голосе послышалась явственная издевка.

Попугай улыбался мне. Я начал яростно тереть глаза, сознавая, что не поможет. Вот так сходят…

Шаркающей кавалерийской походкой мой верный товарищ припустился прямо на меня.

– Улыбнитесь, капитан дальнего плавания! Еще одно… неловкое  признанье. Напевал он… хочешь, песню запою? Я пришел к тебе с приветом, – зашептал попугай совсем рядом с выражением отъявленного заговорщика, – чтоб сказать, что леди Изрэмит…

Меня больно клюнули в указательный палец.

– Как ты ска… Изрэмит цела? Изрэмит в безопасности?

– Что флот из гавани отправляется, в этом никто не сомневается! С приплыздом. Спасибо премудрому Зигуру за наш… мнэ… загадочный Остров.

– При чем тут… загадочный? Что ты хочешь этим сказать?

– Хочешь фляжку себе связать?

– Послушай! Столько лет знаком, а не могу отгадать, что ты за птица! Я не знаю, умен ли ты, глуп ли ты, есть ли в твоих речах хоть какая-то капля рассудка, хоть горчичное зернышко… Я не знаю, не сон ли ты. Я не знаю, есть ли ты… Не сегодня-завтра я сам разлечусь пеплом и прахом! Но умоляю тебя, скажи! Жива ли Она?

Я сел и заплакал.

Попугай дальнего плавания затянул обещанную песню – от нее дрогнули каменные своды, но темница моя устояла, а песня все лилась, лилась и проникала в душу…

И лопнула душа.

– Послушай, попугай! Ты прескверный гость. Если мир действительно пойдет Морготу в пасть, ты так и будешь твердить: «все к лучшему»? Лутиэн, говоришь, бродила?! Говори без обиняков, что с Ней сделали?! Битый час меня морочишь! Не юли – худо будет!!!

– Отставить!!! – зычный бас за спиной и лязг металла. – Смирно сидеть, тридцать восьмой нумер! Пр-рекратить балаган, худо будет!!! Развел, понимаешь, какой-то бред на два голоса, так еще песенки распевает на вражьем языке? Позвать кого надо, тебе мозги на место поставят, это быстро! Тошнит уже от твоих песен, а в конвое тоже люди, имей совесть.

Настойчивый звон и чуть слышный, настороженный шепот:

– Ешь… глаза несытые. Только не надо бредить...

В =приоткрывшемся окошке появились мясо и хлеб. Я в два счета расправился с угощением, забыв и о пернатой загадке, и обо всем на свете. Этот хлеб мог недешево обойтись конвою, за ними ведь тоже приглядывают… Даже здесь есть люди! И его имя я должен был занести в кровавую скрижаль… Знает ли?

Собрав последние крошки, я поднял голову. От попугая ни пера не осталось!

Вспыхнул, сжал кулаки, вскочил на ноги. Злая, безрассудная храбрость растеклась по телу. Что, что они с Ней сделали? Я чуял, приключилось что-то непоправимое!  

Так, верно, чувствует себя натянутая тетива.

В решетчатой отдушине свет поблек – солнце давно ушло в зенит. Сегодня что-то случится… сейчас, сейчас непременно должно случиться!

 «Умру, но удушу тебя, гадина!» – грозил я алтарю, укрытому за каменной толщей. Голыми руками грозил…

 

 

XXX. Подвиг

 

Кованые сапоги у порога и – явственнее – учащенный стук сердца. Это конец. Заслуженный, начистоту сказать. Но… для чего, для чего Ты меня оставил?!

 

Лязгнул запор и стражник кинул мне длинный кусок холстины.

– Быстро обернись! С тобой будет разговаривать женщина!

  

– Изрэмит!

– Т-сс! Слишком много шума.

– Вы живы? Слава судьбе! Но это свидание может вам дорого обойтись…

Девушка покачала головой.

– Твое безумие уже мне дорого обошлось.

Помолчала.

– Ваша Кровавая Скрижаль – это не подделка? Мне показали там имя моего деда.

Кровавая Скрижаль – это правда. Правда и то, что, по его приказу убиты мои родители, как и все Верные Роменны.

– Кровавая баня не успокоила подозрений Зигура. Наша помолвка, родство… Ему всюду мерещатся семейный сговор. Он подозревает, что дедушка ведет двойную игру, и наша помолвка – звено в той цепи. И вот, когда старший жрец в очередной раз предложил мне руку – о, как это было кс-стати, как великодуш-шно это было с его стороны, – в ее голосе послышалось нечто змеиное…

– Вы не воспротивились.

– Но дед умолял меня на коленях! Он так боялся удавки… И два дня назад… я обещала. Об этом знает весь Храм и двор. Вообще, я здесь на правах жреческой невесты. 

– Вот и славно. И вы пришли сюда, чтобы рассказать мне об этом?

– Не за этим, – ее лицо на мгновение исказилось, глаза вспыхнули и погасли. – Скажи мне, Ворондиль… а если я дам тебе оружие, ты ведь отбросишь его прочь? Или сведешь счеты с жизнью? Казнь на алтаре мучительна…

– Когда меня сожгут?

– Начнут – через четверть часа. Ты не ответил...

– Я обращу оружие против врага, – молвил я, не колеблясь.

– Спрячь кинжал, – прошептала девушка, протягивая оружие. – Тихо. Он стоит в коридоре, но нас не слышит. Пришел сюда поглумиться над побежденным соперником за руку и сердце. Словечком перемолвиться… И ему кажется, что это была его идея.

            Знакомое, знакомое лезвие! Я ничего не сказал и только крепко сжал ее руку.

Как  бы его укрыть…

– Что ты так смотришь на меня? Это след давний… Ни свежих ран, ни ожогов. Ну, тебя не обманешь – пытали, да не так. Зельем поили вместо воды. А чистую кожу и весь экстерьер берегли для обряда… полукалеку на алтарь… не эстетично. А что пятки поджарили для забавы, так это ничего...

Девушка прикусила губу, ее веки чуть дрожали.

– Зря я обмолвился… не гляди, я сильный! В пыточной камере запер рот на замок и не квитался с детоубийцей – ради тебя.

– Руки верны тебе? – Изрэмит выпрямилась струной. – Так я его зову. Не подведи. 

 

– Милый, заходи! – крикнула девушка нежным, певческим голоском…

«Словно пение лукавых нимир, что сбивает с дороги морестранника» – впрочем, все это случилось в чужой, нелепой сказке…  Моя-то сказка, как ни считай, подлетает к финалу.

С ржавым скрипом приотворилась дверь, и в камеру протиснулся жрец, одетый во вкусе хозяина: черный плащ до пят с низко надвинутым капюшоном. Однако в руках у него белели какие-то тряпки…

– Важные вести от узника, мой милый.

Озабоченный шепот Изрэмит так непохож был на ее прежний, щебечущий голосок, что Алгунд судорожно зашевелил бровями.

Мне открылась вся безнадежность предприятия. Неосторожный шаг – и клинок себя обнаружит. Незаметно выхватить кинжал, мгновенно ударить, мгновенно убить – без крика и возни? Стражники сбегутся! И еще – не оставить на одежде ни капли крови?! Нам ведь надо выбраться отсюда. Хотя бы для Ее спасения!  

– Милый, капюшон отстегни, как здесь душно!

– И правда, душно, – согласился жрец, – и стал похож на меня; в факельном свете я увидал свежие шрамы на выбритой голове. Попугай поработал! Драгоценные кудри когда-то прославили Алгунда в узком кругу жрецов. «Золотая овечка», так прозвал его Хозяин за эти мягкие локоны, за послушание и кроткий нрав.

– Что ты имеешь сказать, мой жертвенный царек? Пошевеливайся, не оттягивай представление. Трон тебе готов, – уверил меня жрец с каким-то сладострастием в голосе, в лучистой золотой улыбке и гаденьких миндальных глазках. – Вот тебе холстина с побрякушками. Под занавес!

Ну-ну, кто посмеется последним?

– Ах! – возглас девы тих, но выразителен. Бедняжка не снесла духоты и упала, красиво раскинув руки.

Алгунд обернулся к невесте и заморгал на нее с детской растерянностью, пошевелил оттопыренными ушами – какое долгое мгновенье! Я мог услышать, как в выстриженной голове ворочаются мыслишки.

Неужели перышко примерещилось?

Удар был верным. Шейные позвонки... И промычать не успел.

– Превосходно, – шепнула Изрэмит. – Всего-то несколько капель… Наизнанку выверни! Там на плаще точно такие же значки нашиты. Думаешь, жрецы в храме не пачкаются?

Действительно, грязная работа. А запасного плаща под рукой может не оказаться. Спасибо Зигуру: столько мелочей предусмотрел от большого ума… 

 

Жених и невеста спускались под руку по южной лестнице Храма. Он низко опустил капюшон, она гордо вскинула взволнованную голову...

– У нас важные вести для Зигура. – бросила девушка, поравнявшись с десятником стражи. – Мы с супругом ненадолго отлучимся. Передай старшим жрецам: пусть отложат на полчаса обряд и без нас не начинают. Это важно.

– Надо полагать, Верховный Жрец во внутреннем круге…

– Кому ведомы все пути Мудрейшего?

Влюбленные шествовали по площади – ноги мои холодели, и каждый шаг отзывался в висках набатом. Ее странные слова все звучали в ушах, и вот я по-новому гляжу на эту женщину. Что-то неуловимое переменилось в ее осанке и взгляде, как будто вся она стала мягче и холоднее. Слишком долго я жил в Серых Гаванях, чтобы не заметить! Я начинал понимать, какую чудовищную жертву принесла ради меня Леди-изо-Льда…

            – Вот и окончилась наша сказка. – Изрэмит через силу улыбается и вручает мне зачем-то крошечный мешочек. – Немного грустно, когда все так заканчивается – но Зигуру я больше не прислужница. Это самый быстрый конь на Земле … А этим расплатишься с корабельщиком.

– Садись же!

Дева качнула головой.

– Я сгорю на алтаре и уйду во тьму, но останусь дочерью Нардубара. Убегу я с тобой – Зигур растянет на дыбе всю мою семью. Если нет, я отведу смерть от родных. И я скажу Ему правду… они, действительно, непричастны…

– Тогда и я никуда не поеду.

Звон пощечины.

– Так я напрасно лгала ради тебя?! Напрасно умерла за тебя?! Я… я… Неужели все было напрасно?! Скачи в Роменну! Не оглядывайся!

 

 

XXXI. Стрела

 

Я примчался в Роменну раньше гонцов, насмерть загнав коня. Никто не заступил мне путь: черный плащ с эмблемой Храма внушал людям ужас. В сумерках я отыскал корабль, готовый к отплытию.

– Странные на Острове творятся дела, если жрец так спешит в Средиземье, – любопытствовал плутоватый капитан. – Надолго ли?

Проницательный взгляд быстро отыскивает в человеке чувствительную струну. Похоже, на этот раз у меня есть все средства, чтобы на ней поиграть.

– Храмы стоят не только на Острове, – отвечаю. – А в остальном, как говаривал сиятельный вельможа Задун-Тарик, маленький мешочек с золотом подобен амфоре доброго Хьярростарского – развязывает самые осторожные языки… или связывает заклятьем молчания.

– Не имел чести со столь знатными особами. Всего-то?

Крошечный мешочек не похож золотые горы. Я осторожно развязал шнурок и пересыпал на ладонь все, что было: несколько рубинов величиной с вишню. Приданое достойное принцессы.

– Да это стоит всего моего корабля с матросами и грузом! – проныра не выдержал потрясения и расхохотался.

– Дешево теперь ценят корабли. Мне нужно только место на борту, тысяча золотых… и плотный ужин сейчас же.

– Всего-то?

– И чтобы сей же час, не сходя с места, вы приказали поднять якорь. Только тогда получите камни. Надеюсь, команда в сборе?

– Почти вся.

– Странные на Острове дела творятся, если даже храмовый жрец так торопится в Средиземье? Не станет ли спешка… безопаснее… скажем, лично для вас, капитан?

– Думал. Неужели все так страшно?

Тут я почувствовал, что под нашtext-align:justify;text-indent:35.4pt;line-height: 150%Моя-то сказка, как ни считай, подлетает к финалу. ими скупыми словами кроется нечто большее, чем нам хотелось сказать. Увы! Ее чудовищная и беспримерная жертва оказалась бесплодной: сам Враг не в силах помиловать этот род, даже если захочет…

 

Отчалили. Вышли на рейд. На мгновение черный город озарила вестовая ракета…

– Это еще что за новости?

– Никак, бунтовщика изловили, – отозвался капитан и необычайным шепотом быстро заговорил, точно засеменил. – Не слышали? Негоциант Абразан в розыске… с умыслом против Государя. С воздушной почтой передали весть – сигнальную нить который день починить не могут, после известных событий… изволите знать. Всем капитанам велено разнести Черные Свитки по городам Заморья. Сперва я подумал, вы по этому делу и явились.

С легким трепетом мне преподнесли бумажку, скрепленную многозначительной толстой печатью. Чернильных строк не разобрать в сумраке…

Тревога в городе. Похоже, конец. Недалеко мы ушли, в Роменне есть быстроходнее корабли. Впрочем, смеркается…

Смеркалось, погони не видать… в чем дело? На отгоревшем небе мелькнуло кромешное пятнышко. Мне стало жаль капитана с матросами: неплохие, в сущности, люди! Жалко «Стрелу» до слез – полыхнет факелом скорлупка. Прыгай в воду!  Воздушный корабль!

Оранжевый промельк – искра взметнулась к небу! Вспыхнул звездой воздушный корабль, огромный залив озарил и тусклые купола Роменны… миг – и его не стало! «Стрела» уносилась в ночной океан.  Не было погони!

Неужели и на этот раз спасены? Новый эмиссар теперь БОИТСЯ выводить суда на рейд. Я его прекрасно понимаю! Внезапным пламенем озарило девять исполинских силуэтов… можно подумать, играем мы заодно.

Верные с Кораблей не знали решительно ничего о судьбе Ворондиля из Роменны. Но о резне в городе – как не знать? Им казалось, и зеленая вестовая ракета в сумерках, и неожиданная угроза, вырастающая в ночном небе – это атака на их эскадру! И они быстро упредили удар. Кто знал, что у Элендиля огненные стрелы?

 

…а моряки у нас, кажется, НИЧЕГО не поняли.

Тут капитан зашептал мне на ухо доверительно:

– Вы, наверное, выехали часом раньше и можете не знать… говорят, этот человек поджег храм, перерезал десяток жрецов и на жизнь самого Зигура злоумышляет. Лгать не могу – передаю, о чем люди шепчутся. Страшные времена настали! Быть может, и вправду за морем будет спокойнее… переждать бурю?

Человек в жреческом облачении загадочно улыбнулся.

– Примите Свиток обратно, капитан.

 

 

***

            Мне уступили лучший на корабле покой. Притворив дверь, бросился на ложе, стиснул зубы, оцепенел. Окончена партия! Меня рвали на части отчаяние, оскорбленная гордость, ярость, стыд, безумие...

Я вылез из каменного мешка, проскользнул между мельничными жерновами; собрав всю свою волю к жизни и звериную хитрость, вылез из кожи вон – я сделал все, чтобы спасти собственную шкуру! Извольте почувствовать себя предателем, господин Ворондиль! Знал бы все наперед – никогда бы не принял из ее рук кинжала...

Я должен был спасти ее сам, вместо нее сгореть на поганом алтаре: все бы кончилось за три часа… Боль утраты, пронзительный стыд меня истязали сильнее, чем могли измучить зигуровы палачи, и этому мраку я не видел конца.

Отца и мать потерять в один день, невесту оставить в зубах у людоеда … Ради чего жить дальше? Я отказался бы от спасения, купленного такой страшной и гнусной ценой! Ее жертва слишком страшна, чтобы я посмел от нее отказаться… Ее смерть стала бы совсем бессмысленной и напрасной – и мир вместе с ней… Меня разрывает на части. У меня нет даже права пожаловаться.

Сотни раз я возвращался на площадь перед проклятым Храмом и переигрывал партию. Вот я подхватываю Изрэмит, перекидываю ее через седло и, зажав рот, влеку ее по людной улице – дрожащую, извивающуюся! Вот мы шествуем рука об руку, как Лутиэн и Берен, и проникаем в самое сердце храма; взмах ножа – и я пронзил сердце Зигура! Или… в самый миг, пока звенит пощечина, я неожиданно нахожу два слова – два самых верных, нужных слова – Изрэмит тотчас опускает глаза, вскакивает в седло, и мы улетаем вдаль по колено в росе, скачем колено к колену...

Головоломки больного воображения! Слишком хорошо я сознавал: слов таких нет! Изрэмит умерла за людей, которых любила не меньше, чем меня – за всю свою семью, за красноносого и жалкого детоубийцу-деда, за его мальчиков с кровавыми и жадными глазенками… это ее выбор! Мешать ей насилием или обманом значило их убить – она бы мне выцарапала за них глаза и была бы права. Эти люди не стоили ноготка ее ноги… а многого ли стоил я сам?

Не оставалось иной дороги – это ЕЕ игра, я оказался фигурой всадника в ее тонких руках! Тяжко это признать… слишком хорошо узнала меня Изрэмит – и, дергая за нити, правила людьми по своей воле, передвигала фигуры на доске – к моему спасению, к собственному костру! Была ли она права, жертвуя собой ради людей, стоявших неизмеримо ниже? Не этот ли поступок и ставит ее выше всех?

Я мог терзаться и грызть подушку, казнить себя – все это не имело теперь никакого значения. Когда зазвенели ее слова «напрасно я за тебя умерла» – я сам уже не принадлежал себе, как орудие в чужих руках, как топор в руках дровосека. Я был стрелой, посланной в цель! Стрелой, скорее мысли летящей к нечаянному спасению! Которого я и не желал… проклятье! Я не имею права даже пожаловаться! Она все за меня отдала. Ты меня прости, Изрэмит!

Что только могло гореть и гибнуть – выгорело внутри; слишком долго я пролежал лицом к стене, слишком многое пришлось передумать и пережить в этот бесконечный месяц. И я давно бы утратил рассудок, когда б не прорастал из груди в этой безвыходной муке мой неожиданный, дивный мир, моя отчаянная надежда, о которой я так много говорил, а знал так мало до этих жутких, бесконечных мгновений, когда пронзило меня тысячью ножей и трубным гласом в воздухе звенящее «напрасно я умерла…». Тогда-то я увидал ясно: времени больше не будет.

Я чувствовал, как меня гонит через моря живая, могучая и страшная воля – воля неживой женщины. Она поняла меня так глубоко, как может понять лишь одержимая любовью – она просчитала каждый мой шаг и даже эти судорожные метания. Она весь мир подвесила на волоске – так беззащитна перед моей неистовой гордостью и свободой, что поступить ей наперекор стало немыслимо. Все рассчитано и взвешено на весах ее безумства.

Мысли замкнулись в порочный круг. Смысла в этом не было никакого: кто знает, быть может, и топор в руках палача обладает тонким внутренним миром, сознает все, что творит и даже чувствует угрызения совести! Все сознает, а дело свое все-таки делает.

Живи теперь с этим… остается жить. И вспоминать, как умерла за меня Изрэмит. Я – Стрела!

***

Мои дни проносились в тусклом уединении, и лишь капитанский слуга навещал мой покой. Ни одна живая душа лица моего не видела. Когда мрак становится непроглядным, я поднимаюсь на палубу и, запрокинув голову, гляжу на колючие звезды – звезды полуночных стран. Корабль летит к устью Барандуина, попутный ветер переполняет его паруса…

Ветер крепчал и рвал паруса; тучи сбежались, смело с неба звезды, и ни одна не указывала нам путь. Затерялся кораблик в мятущейся бездне…

Когда буря улеглась, я снова вышел на палубу и, прислонившись к мачте, простоял там целую ночь, не смыкая глаз – но, казалось, ни одна звезда не могла осветить моего отчаяния. И я видел тьму, и узнал ее в лицо, и тьма не объяла моего сердца.

Сабельный промельк зари и…

– Земля по левому борту!

Тут мои колени отяжелели, а веки свинцом налились. И я провалился в сон. Сны мои были полны воды.

 

 

XXXII. Сон о Волне

 

«Напрасно я умерла за тебя?! Неужели все было напрасно?!»

Разбудил меня пронзительный крик: затмевая полуденное солнце, мириады морских птиц неслись на восток. Сколько хватает взгляд, зеленеет земля – и только между тонкими иглами башен открывается широкий пролив. И далеко-далеко, хоть и не видит глаз – я знаю, в тумане прячутся горы! А наш корабль уходил галсами против ветра, уходил поспешно в открытый океан, откуда разлетались перепуганные птицы. Ни безоблачная синева, ни ласковое дуновение – ничто не предвещало на море скорой и верной грозы.

Вскочив на ноги, быстро отыскал капитана. Тот бросил растерянный взгляд на берег, испуганный – на меня.

– Чего понять не могу – у вас же утром волосы… по большей части… были черные.

– К делу! На какой мы широте?

– Это вышло случайно, – оправдывался капитан. – Так далеко отнесло нас на север! Это Запретные Врата в страну проклятых нимир, будь они неладны. Утром я думал, мы в Южном Линдоне, и направил корабль вдоль берега, на юго-восток. Вздремнул. Но теперь нам придется сделать большую петлю: мне не нравятся сторожевые башни…

– Хотите совет, капитан? Такого своевременного совета вам слышать не доводилось!

– Если угодно, господин жрец!

– С Островом неладно. Идет волна. Волна и Ураган на ее гребне – вам, капитан, такого и не снилось. Нет спасенья в открытом океане. Если вам дороги команда, корабль, собственная жизнь – правьте к Запретным Вратам. У нас несколько часов и попутный ветер.

– Ни один нуменорский корабль…

– Тонули! …а в этой Буре не уцелеет ни один. Быть может, Нимрузир… нам же остается рассчитывать на себя. Мне дано видеть дальше дозорных. Решайте! Времени в обрез.

Капитан меня обозрел недоверчиво от капюшона вплоть до острых кончиков сапог – и отдернул испуганные глаза.

– Вы видели… Нечто, – пробормотал моряк, знакомый с бурей и штилем. – Но что нас ждет за Вратами? И открыты ли Врата?

– Вы же знаете. Там огромный залив, больше Умбарского, испокон веков туда ходят наши сородичи! На парусах ведь у нас не написано «Люди Короля». И потом – пролив так широк, глядите! У эльфов нет огненных стрел, заколдованных катапульт... Скорее всего, Стихия пощадит эльфийскую гавань и город. Я сказал свое слово. Решайте спешно. Не видите? Даже птицы спешат.

Священная Гора и корни земли, ручьи, холмы и луговины, звери, пажити, горделивые башни и тьма невольников, мраморные города, резники, правдолюбы, дети, старики, позор и слава нашей земли, правый и виноватый, создания искусства, злое золото, старинные книги и сама память о былом – все пропало в прожорливой бездне! Так завершился наш мятеж. Людям очень хотелось изменить мир, и что же? Своего они добились – самые дерзкие мечты порой исполняются, но исполняются не так, как смеет вообразить мечтатель. Я наблюдал Низвержение так же ясно, как созерцает свои доски мастер, с головой погруженный в игру. Разум не мог сей бездны вместить и не мог с ней смириться. Но сама жизнь, закаляя в бедах, подвела меня к последнему видению, и потому я не сошел с ума. Этот сон растоптал всю мою веру в разум, и только одно солнце не сходило с моего небосвода – бесплодное мужество женщины…

 

Мы успели! Иначе – не писать бы мне этих строк. Миновали врата. Залив Лун воочию: все то же море, ни снежных вершин, ни далекого берега не разглядеть в дымке… тем временем небо за кормой почернело. Птицы пропали, и тишина внезапно нас поразила как разбойничий свист. А потом мы увидели, как начинает изгибаться горизонт – кто-то забегал по палубе и принялся рвать волосы. Иные, сохраняя дух до конца, исполняли команды свинцово-серого капитана, и нам посчастливилось отвести корабль за мыс. Что произошло дальше – в открытом океане – мы не увидели!

Залив оставался почти безмятежным. Слава Валар! Они сохранили эльфийские воды и земли.

 

Мое плавание кончалось.

– Желаю удачи, капитан! Шторм переждете – и отправляйтесь, куда душе угодно: мир велик. Только на запад не правьте – не ходят корабли в страну воспоминаний. Нуменора больше нет. Прощайте!

– Что же случилось??? А куда… вы?

– Я? Мне корабль уже не нужен.

– Чем же я могу вас… отблагодарить?

– Ближе к берегу, капитан!

Истошный шепот из-за спины:

– Жрец сошел с ума…

 

Изодрав поганые одежды, я бросился в воду. Соленая волна была теплой и ласковой.

В одной рубашке – только верный клинок со мной – вышел я на берега Эндорэ, как на берег необитаемого острова много лет назад: манящая, полузабытая сказка! Там ожидали меня друзья.

 

XXXIII. Моя Тинувиэль

 

Я гляжу на мир широко раскрытыми глазами. Я благодарю Ее за каждый вздох, за каждый закат, за блик на волне и за ветер в ивах. За нечаянный взгляд той дымчатой кошки… Мы говорим. Я чувствую Ее в каждой капле дождя. Я буду счастлив теперь, как ты хотела, Изрэмит! Все сбылось, о чем Ты мечтала. Ты меня прости!

Она подарила мне Надежду, непонятную Ей самой. Я видел, как рушится мир, и трижды ожидал казни. И что же? И половины пути не пройдя, я остро чувствую, как тают дни. От одного охотника человеку не убежать... Я не знаю, что уготовит мне Создатель, когда солнце мое угаснет. Я твердо знаю одно: ступив на эту землю, Она ее освятила, и если в мире оказалась возможна такая доблесть – то весь мир, и Земля-под-волнами, и то безликое, ненасытное, на моих глазах поглотившее море и землю – все это было… небессмысленно.

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

zzzzzzzz